мной, глубоко войдя углом в грязь, торчал, покачиваясь, лист кровельного железа. Свежий, блестящий цинк. Края острые, как бритва. Сделай я еще полшага — и эта гильотина разрубила бы меня от макушки до пояса.
Что за черт? Кто швыряется?
Я прислушался. Стук. Ритмичный, звонкий перестук молотков по металлу. Тук-тук-тук… Наверху, у самого карниза, копошились крошечные фигурки. Чинили протечку, видимо. Осень — сезон кровельщиков. С торца дома стояла лестница, уходившая прямо до крыши. По ней, видно, рабочие и лазили наверх.
— О как, — шепнул я. — А про цинк-то я и забыл.
Оглядевшись — дворника видно не было, прохожие спешили мимо, уткнув носы в воротники, — я вскочил на ступеньки.
Лестница скрипела и шаталась, но для меня, привыкшего лазить по чердакам и заборам, это была удобная лестница. Взлетел на уровень второго этажа, потом третьего. Ветер здесь дул злее, трепал полы куртки.
На уровне четвертого этажа, у самого слухового окна, я перемахнул прямо на покатый скат крыши.
Тут работали двое. Здоровые мужики в промасленных фартуках, перепоясанные веревками. Они сидели верхом на коньке и ловко орудовали киянками, загибая фальцы на свежих листах металла. Рядом валялись ножницы по металлу и куча обрезков — блестящих, серых, остроугольных треугольников и полос.
— Бог в помощь! — крикнул я, стараясь перекричать ветер.
Один из кровельщиков, бородатый, с красным от натуги и ветра лицом, чуть не выронил молоток. Обернулся, тараща глаза.
— Тьфу ты, леший! — перекрестился он. — Ты откуда вылез, нечистая сила?
— Снизу, вот как листом чуть не зашибло. Понял, поздороваться надо. — Я улыбнулся самой безобидной улыбкой. — По делу я, дядьки. Не серчайте.
— Не зашибло же, — буркнул молодой. — А ну брысь отсюда, шкет! Тут не гулянье. Свалишься еще.
— Не свалюсь. Я насчет мусора вашего. — Я кивнул на груду обрезков. — Вам они без надобности, а мне сгодятся.
Бородатый вытер нос рукавом и с интересом посмотрел на меня.
— Обрезки? На кой они тебе?
— В хозяйстве все сгодится. Дырки латать.
— Ишь ты, хозяйственный, — хмыкнул он. — Иди с богом, не мешайся.
— За так не прошу. — Я полез в карман и достал горсть мелочи. Пятаки и копейки тускло блеснули на ладони. — Куплю. За пятнадцать копеек — все, что в куче лежит.
Глаза у мужиков загорелись. Обрезки эти — мусор. Их обычно или выкидывали, или сдавали старьевщику за гроши, но это тащить надо вниз, возиться… А тут — живая монета, прямо на крыше. На четверть «беленькой» аккурат хватит, чтоб согреться после смены.
— Пятнадцать? — переспросил молодой, опуская ножницы. — Мало. Давай два гривенника.
— Побойся бога. — Я цокнул языком, хотя готов был отдать и полтинник. — Это ж лом. Его еще ровнять надо. Семнадцать. И дерюжку дайте, во что завернуть, а то я руки порежу.
— Семнадцать и дерюга, — быстро согласился бородатый, боясь, что я передумаю. — Вон там тряпка лежит, инструменты в ней носили. Бери.
Радуясь удаче, я споро отсчитал монеты в мозолистую, черную от металла ладонь. Мужики повеселели, сразу потеряв ко мне враждебность.
Присев на корточки у кучи, я оценил. Цинк! Настоящий, хороший кровельный цинк. Листы толстые, добротные. Из этих обрезков можно нарезать сотни пластин для батарей.
Быстро, стараясь не порезаться об острые края, я сгреб блестящие треугольники и полосы в грубую, пахнущую махоркой ткань. Завязал узлом. Получился увесистый, килограмма на три–четыре, сверток.
— Ну, бывайте, дядьки! — крикнул я, закидывая добычу на плечо. — Крыша чтоб не текла!
— Иди с богом, купец, — хохотнул бородатый. — Шею не сверни!
Спускаться было сложнее — тюк тянул вниз, мешал балансировать. Но я сполз по лесам, прижимая драгоценный металл к груди.
Оказавшись снова на твердой земле, я перевел дух. Сердце стучало. Одна проблема решена. Материал есть. Жизнь налаживалась с каждым шагом.
Тяжелый сверток с цинком оттягивал плечо, но ноша эта была приятной.
Ворота приюта я открыл ногой. Сверток с цинком, врезаясь в плечо, казался свинцовым, но я дотащил его до сарая и с глухим грохотом сбросил в угол, на кучу соломы.
— Фух… — выдохнул я, растирая занемевшую ключицу. — Первый камень в фундамент нашего свечного заводика заложен.
В сарае было сумрачно. Васян чистил скребницей бока нашему мерину, Упырь сидел на перевернутом ящике, мрачно разглядывая свою перебинтованную руку, покоящуюся на перевязи. Кот что-то чертил прутиком на земляном полу. Синица и Шмыга дремали. Мелких благо уже вовсю окучивал Владимир Феофилактович и они были под приглядом.
— Чего принес, Сень? — Васян оторвался от лошади, вытирая руки о штаны.
— Цинк. Для дела, — коротко бросил я. — Но сейчас не об этом. Совет держать будем.
Когда мы собрались в круг, я вытащил револьвер и положил его на землю.
— Выкладывайте, что есть, — скомандовал я.
Кот, порывшись в куче тряпья в углу, извлек старый шпилечный «Лефоше» — громоздкий, с длинным стволом. Васян достал «Бульдог».
Три ствола.
— Расклад такой, — начал я, обводя их взглядом. — Козырь нас в покое не оставит. Он сейчас раненый зверь, а такие кусают больнее всего. Плюс у него подвязки в полиции.
Парни переглянулись.
— И что делать будем? — спросил Кот, нахмурившись. — Бежать?
— Бегают тараканы, — отрезал я. — А мы будем готовиться. Бить первыми. Но для этого нам нужна огневая мощь.
Я взял в руки «Лефоше», крутанул барабан. Ржавый механизм скрипнул.
— Железо есть. Худо-бедно, но есть. А вот умения у вас — ноль.
— Да ладно, Сень! — обиделся Васян, выпячивая грудь. — Чего тут сложного? Я же смог…
— Бабахать и дурак может, — осадил я его. — А вот попасть в человека, когда он в тебя в ответ стреляет, да еще и перезарядиться, когда руки трясутся, — это наука.
— Сень, — подал голос Кот. — А где учиться-то?
— Верно мыслишь. Нужно место. Тихое, глухое. И чтоб эхо не гуляло.
Мы задумались. Везде уши, везде глаза.
— Может, на Волковское? — предложил Васян. — Там за кладбищем пустырь есть, к железной дороге ближе. Кусты, овраг.
— Далеко, — покачал головой Кот. — Пока доедем, пока обратно…
— А Митрофаньевское? — вдруг сказал Упырь. — Тут, за Обводным. Там кладбище старое, мрачное. И слава у него… нехорошая.
— Какая такая
