и сгоревшей смолой. В глубине торгового зала, в огромном, облицованном изразцами камине, весело потрескивали дрова, отбрасывая блики на лакированный паркет.
Но главное украшение было на стенах. Весь магазин напоминал охотничий домик какого-нибудь великого князя. Стены были плотно увешаны трофеями. Огромная голова медведя с оскаленной пастью смотрела на посетителей стеклянными глазами из угла. Рядом, выставив желтые клыки, скалилась морда кабана-секача. Ветвистые рога оленей служили вешалками для охотничьих сумок и патронташей.
А под ними, в застекленных шкафах красного дерева, тускло мерцала сталь.
Ружья. Двустволки «Зауэр», штуцеры «Голланд-Голланд,» тяжелые берданки. И, конечно, револьверы. Целая полка короткоствола: «Смит-Вессоны» разных калибров, кольты, «Бульдоги» и те самые наганы, о которых я мечтал. Рядом громоздились пирамиды картонных коробок с патронами.
Бери — не хочу.
За прилавком стоял приказчик — пожилой, благообразный, с бакенбардами а-ля Александр Второй. Он чистил бархоткой приклад ружья и на меня, одетого хоть и прилично, но небогато, глянул с легким снисхождением.
— Что-то ищете, молодой человек?
— Присматриваю подарок батюшке, — соврал я, изображая почтительного сына. — Он у меня охотник страстный. К именинам думаю штуцер справить.
— Похвально, — кивнул приказчик, теряя ко мне интерес. — Смотрите. Цены на ярлыках.
Я начал медленно обходить зал, делая вид, что разглядываю гравировку на стволах. На самом деле мои глаза сканировали периметр.
Приблизился к окну, делая вид, что рассматриваю витрину изнутри. Взгляд скользнул по раме. Так и есть. В верхнем углу, почти незаметные на фоне темного дерева, к раме подходили два тонких провода в гуттаперчевой изоляции. Они тянулись к небольшому медному контакту-коробочке.
«Ага, — сообразил я. — Система простейшая, как и в ломбарде. Дверь закрыта — тока нет. Дверь открылась — контакт есть, звонок звенит. Значит, резать можно. Чик — и тишина».
— Вам подсказать что-нибудь? — Голос приказчика прозвучал настойчивее. Ему не нравилось, что я так долго трусь у окна.
— Нет-нет, спасибо. — Я лучезарно улыбнулся. — Уж больно цены кусаются. Пойду еще по рядам пройдусь.
И вышел на улицу под мелодичный звон колокольчика.
Теперь вторая часть осмотра.
Снаружи витрина была с окном, которое можно было попытаться открыть, просверлив. Вот только я знал, что на ночь такие магазины закрывают еще и щитами.
Зашел в подворотню соседнего дома и выглянул во двор. Окна подсобки были забраны решетками — там не пролезть. А вот витрина…
Делая вид, что просто прогуливаюсь, я вернулся к фасаду. По краям витрины виднелись петли для крепления стальных ставней. Обычные, навесные. И проушины для замка. На железном щите висел массивный, черный замок с характерным клеймом.
«Глуховский», — констатировал я.
Картинка сложилась.
Ночью витрину закроют щитом. Щит — на замок. Сигнализация внутри — на проводах.
План вырисовывался дерзкий, но рабочий. Вскрыть навесной замок на ставнях. Тихо снять щит. Просверлить и выстеклить. Перерезать провод. Открыть окно.
И мы внутри. Среди винчестеров, наганов и коробок с патронами.
— Два зайца одним выстрелом, — прошептал я, глядя на голову кабана через стекло. — Сначала ломбард для разминки Яськи, а потом, если масть пойдет, заглянем к господину Фокину.
Два адреса за ночь. Наглость — второе счастье.
Глава 7
Ночь накрыла Петербург. За окнами моросил мелкий, противный дождь — вечный спутник этого города. Время перевалило за полночь. Пора.
Тихо, стараясь, чтобы петли не скрипнули, я приоткрыл дверь в лазарет. На цыпочках прошел к койке Яськи. Мальчишка спал чутко, свернувшись калачиком под одеялом.
— Ясь… — я легонько тронул его за плечо. — Подъем.
Он открыл глаза в темноте блеснули белки глаз.
— Пола? — одними губами спросил он.
— Пора. Одевайся тихо и дуй в сарай.
Яська кивнул и тенью скользнул с кровати, натягивая штаны. Я, не дожидаясь его, вышел на улицу.
Дождь сразу ударил в лицо. Поежившись, я поднял воротник и похлюпал к сараю.
В свете тусклого фонаря стоявшего на полу, сгрудилась вся наша ударная группа. Васян проверял моток веревки, Кот смазывал коловорот, Шмыга и Спица нервно переминались с ноги на ногу.
Окинув взглядом отряд, я зацепился взглядом за Упыря.
Он сидел на перевернутом ящике в углу, мрачный, насупленный. Правая рука покоилась на перевязи.
Первым порывом было оставить его. Я уже открыл рот, чтобы приказать ему остаться, но осекся.
В глазах пацана, обычно злых и колючих, сейчас читалась такая тоска и страх быть отвергнутым, что мне стало не по себе. Он чувствовал себя ущербным. Списанным. Если я сейчас оставлю его «охранять сено», он решит, что больше не нужен. А подросток с такой мыслью либо в петлю полезет, либо озлобится еще больше.
— Упырь, — негромко позвал я.
Он вскинул голову, напрягся, ожидая приговора.
— Идешь последним. Смотри в оба. Рука рукой, а глаза у тебя на месте. Понял?
Лицо парня просветлело мгновенно. Он выпрямился, плечи расправились.
— Понял, Сень! Не пропущу никого! Зубами загрызу!
— Добро.
Тут подошел Яська, на ходу застегивая куртку. Вся банда в сборе.
— Двинули. С богом… ну или кто там за нас сегодня.
Мы вышли в дождь. Шли тенями, избегая освещенных проспектов, проходными дворами и переулками, пока не вышли к нужному дому на Гороховой.
Ломбард.
Парадный вход сиял витринами, наглухо закрытыми на ночь железными щитами, но нам туда было не нужно — слишком на виду. Мы нырнули в черную пасть подворотни, ведущую во двор.
Здесь царил мрак, пахло помоями, кошками и сырой штукатуркой. Окна жильцов были темны — рабочий люд уже спал. Только в одном окошке, в полуподвальном этаже, горел теплый, желтый свет.
Дворницкая.
Жестом приказав всем замереть и прижался к стене, я застыл, всматриваясь в мутное стекло. Занавески не было. За столом, под керосиновой лампой, сидел грузный мужик в жилетке поверх рубахи. Перед ним дымилась кружка. Он дул на блюдце с чаем, неторопливо прихлебывая.
— Не спит, собака, — шепнул Васян мне в ухо. — Чаи гоняет.
— Тихо, — цыкнул я. — Пусть пьет. Главное, чтоб не вышел. Шмыга!
Мелкий тут же возник рядом.
— Встань у арки. Если увидишь городового или кто во двор сунется — свистни. Один раз — внимание, два — уходим врассыпную. Понял?
Шмыга кивнул и бесшумно растворился в темноте.
Мы остались у стены ломбарда. Окно, выходящее во двор, было высоко. Решетка на окне была, но старая, пузатая, прутья редкие. За ней виднелась форточка, приходившаяся аккурат в разрыв между прутьев.
