Кассию, что наше место заняли. Ей было любопытно, но она ненавидела конфликты.
— Мы найдем другое место, — успокаивала она меня, но уголки губ были печально опущены.
Не знаю, что заставило меня вернуться, но когда я пришла, мальчик сидел, развалившись, на моем дубе. Я ожидала, что он набросится на меня за то, что я украла камзол, но его глаза вспыхнули, когда встретились с моими.
— Ты вернулась.
— Ты снова сидишь на моем дереве.
Он убирает руку с ветки, на которую опирается, и грозит мне пальцем.
— Возможно, теперь это мое дерево.
Он первый аристократ, которого я встретила. И он подтверждает все, что я слышала о них. Они считают, что имеют право на все, что захотят. Они только и делают, что берут.
Горечь наполняет мой рот, и я поворачиваюсь, чтобы уйти.
— Ты украла мой камзол.
Я замираю и медленно поворачиваюсь.
— И что?
— Почему?
Он не может быть настолько глуп. Вздернув подбородок, я смотрю ему в глаза.
— Я продала его. Бархатом мы заплатили за то, чтобы пополнить наши эфирные камни. А на пуговицы мы питались две недели.
Он выглядит потрясенным.
— Тебе приходится беспокоиться о таких вещах? Ты моложе меня.
— Откуда ты знаешь, что я моложе?
— Ты маленькая. Щуплая.
Я хмуро смотрю на него. Его взгляд скользит по моему лицу.
— Я не хотел тебя обидеть.
У меня такое чувство, что эти слова — самое близкое к извинению, на которое способен этот мальчик.
Взглянув на него в последний раз, такого чистого, красивого и сияющего, я снова поворачиваюсь, чтобы уйти.
— Подожди.
Его тон уверенный, властный. Он всего на несколько лет старше меня, но уже привык отдавать приказы. Но я не обязана их выполнять. Не здесь. Не на моей территории.
— Пожалуйста.
Это слово делает свое дело. Я снова поворачиваюсь и вижу, что он прислонился к стволу дерева, свесив одну ногу с самой нижней ветки. Он продолжает спускаться, как будто собирается пойти за мной.
Глупый мальчишка. Я знаю Торн как свои пять пальцев. Он заблудится, не успев сделать и десятка шагов.
— Останься со мной. Я дам тебе это.
Он отрывает пуговицу от своего камзола и протягивает ее мне, золото дразнит меня.
— Твои родители не заметят, если ты потеряешь пуговицу?
Впервые я задумываюсь, в какие неприятности он попал, когда вернулся домой без камзола.
На его лице отражается замешательство.
— Нет.
Его семья так отличается от моей. Интересно, что еще у нас разного? Я подхожу ближе к дереву, переступая через желуди, разбросанные по травянистому склону вокруг ствола дуба. В глазах мальчика вспыхивает торжество, и у меня мурашки бегут по коже. Мои инстинкты взывают ко мне.
Игнорируя тихий голос в голове, который умоляет меня повернуться и уйти, я протягиваю руку, чтобы он отдал пуговицу.
Он бросает на меня высокомерный взгляд.
— Я так не думаю. Ты получишь ее, когда мы закончим.
— Откуда мне знать, что ты отдашь ее?
Он наклоняет голову.
— Потому что я дал тебе слово.
В Торне такое заявление звучит просто нелепо. Но по какой-то причине я ему верю.
— Хорошо, — говорю я, забираясь наверх. — Уйди с дороги.
В тот день я должна была прислушаться к своей интуиции.
Надо было уйти и никогда не возвращаться.
Но я этого не сделала.
***
Первый день чего бы то ни было обычно самый трудный.
Я повторяю себе это снова и снова, пока мы с Мейвой молча возвращаемся в нашу спальню. За нами идут еще несколько женщин, тихо переговариваясь между собой. Одна из них — та самая, что смотрела на сына императора так же, как моя мать на глистер.
Я не могу позволить себе думать о вампире, который только что на моих глазах убил человека, или о Балдрике, который уже хочет моей смерти, или о императоре, которого я должна как-то убить.
Вместо этого я заставляю себя собраться с мыслями, пока переодеваюсь в свободные брюки и тунику, которую заправляю в брюки.
Мейва все еще одевается, когда я возвращаюсь в столовую. Леон появляется рядом со мной, и я вздрагиваю. Он все еще двигается слишком тихо для такого крупного мужчины. Если отсутствие дневного света расстраивает его, то это незаметно. Вчера он побрился, но это не сильно повлияло на его неопрятный вид.
— Тебе вообще разрешено здесь находиться?
— У наставников есть доступ к большинству помещений под ареной, — бормочет он.
И он, должно быть, хорошо знает это место, поскольку когда-то был чемпионом на этой самой арене — задолго до того, как «Пески» стали обязательными. Именно поэтому мы с Кассией были так уверены, что выживем. Мы чувствовали, что у нас есть секретное оружие.
Я прижимаюсь к каменной стене, пропуская группу гладиаторов, которые направляются в столовую.
— Не утруждай себя едой, — говорит Леон, и выражение его лица такое мрачное, как будто это он собирается на верную смерть.
Я знаю, что это значит. Леон планирует нагрузить меня так сильно, что любая еда не задержится в моем желудке.
Я шагаю рядом с ним.
— Ты будешь тренироваться в то же время, что и другие гладиаторы, — говорит он, — а это значит, что они будут наблюдать за тобой. Они будут искать любые признаки слабости, которые смогут использовать против тебя на арене. Все, что ты делаешь в этом месте, имеет значение.
У меня скручивает живот. Если бы Бран пришел ко мне раньше со своей маленькой сделкой, у меня было бы больше времени на тренировки, и мне не пришлось бы демонстрировать свою уязвимость публично.
— Что ты знаешь о правилах арены? — спрашивает Леон.
— Немного. Я знаю только правила «Песков». — Я стараюсь говорить так же бесстрастно и нейтрально, как он.
Он демонстративно отводит от меня взгляд, пока мы идем к тренировочному залу.
— Во время боя действуют три основных правила. Гладиаторы не могут покинуть арену, пока кто-то не умрет или не сложит оружие, склонившись перед императором и прося пощады. Гладиаторы также не могут вмешиваться в чужой бой, иначе они автоматически становятся его участниками и рискуют чем-то похуже — император не любит, когда его развлечения прерывают. И даже если ты победишь, твоя жизнь будет зависеть от настроения императора и его большого пальца. Если он опустит большой палец, тебя казнят.
Мой рот наполняется слюной, и Леон наконец смотрит на меня.
— Вряд ли он будет расходовать своих гладиаторов впустую. Для этого у него есть преступники, приговоренные к арене. Он предпочитает смотреть, как его гладиаторы сражаются насмерть между собой.
Это обнадеживает.
— Все
