пишет мне протоколы, штаб требует объяснений, а я сижу и думаю: за какие заслуги мне такое счастье досталось?
— Петр Петрович, нападавший первым выстрелил, — сказал Семен.
— Потому вы сидите передо мной, а не на гауптвахте. Но дурость вашу все это никак не отменяет.
Рыжий хотел возразить, но Овсянников бросил на него взгляд.
— Андрей заметил слежку, — продолжил Эпов. — Вместо того чтобы доложить городовому, патрулю, своему атаману или мне, решил самостоятельно выявить наблюдателя. Бирюков полез следом, а в результате оба угодили в подготовленную засаду.
— Мы думали, что справимся, — сказал я.
— Вы всегда так думаете. То Морозов с простреленным легким лежит, то Громов с поломанной рукой ходит, теперь у Бирюкова ребра. Везет вам, как утопленникам, в передряги попадать.
— Глеб Маркелович, — Эпов повернулся к Овсянникову, — своих людей забирайте.
Мы поднялись, козырнули и поспешили к двери.
На следующее утро после смотра команды готовились к обратному пути.
За прошедшую ночь крепко подморозило. Лужи промерзли до дна, грязь окаменела, глубокие колеи стали похожи на застывшие на дороге волны. От Амура тянуло ледяным ветром, над водой клубился пар, а по руслу уже шла густая шуга.
Казаки, еще вчера ходившие в чекменях, разматывали притороченные к седлам шинельные скатки.
Крестный перед самым выходом в Хабаровку выдал мне свою старую шинель. В дороге она так и пролежала в скатке, зато теперь пришлась как нельзя кстати. Я надел ее поверх чекменя, застегнулся до горла и поднял воротник.
Семен появился в новом овчинном полушубке, купленном в Хабаровке. Поверх затянул портупею с кобурой, а на голову нахлобучил подаренную Сайной папаху.
— Вот теперь жить можно, — объявил Рыжий.
Во дворе готовились сразу несколько окружных и станичных команд. В обратный путь, как я понял, собирались тем же составом и в прежнем порядке: каждая команда держалась отдельно, а обоз и походное охранение оставались общими.
Мы почти закончили сборы, когда по двору разнеслись команды десятников и урядников:
— Стройся!
На поверку вывели весь сводный отряд. Перед строем остановился войсковой старшина Иван Федорович Аникин. Рядом с ним стояли Эпов, Овсянников, Сухотин и другие старшие.
Аникин дождался тишины.
— Выступление откладывается. Из Гленовской сообщили: густая шуга забила переправу через Хор, паром пока не ходит. Коней расседлать, командам оставаться на постое по тем же казармам и ожидать дальнейших распоряжений.
По рядам прокатился недовольный гул. Еще накануне нам велели готовиться к выходу на рассвете, а теперь весь сводный отряд застрял в Хабаровке неизвестно на сколько.
В начале ледостава Хор становился особенно опасен: паром могли снять, а молодой лед еще не держал ни человека, ни тем более лошадь. Обойти переправу таким отрядом тоже было непросто.
— Вот тебе и собрались, — тихо произнёс Семён.
— Коли паром и вправду пока сняли, деваться некуда.
— Можно другой дорогой пройти.
Овсянников, стоявший перед лончаковскими, повернул голову в нашу сторону.
— Бирюков, Громов, разговоры прекратить.
— Виноваты, Глеб Маркелович.
Аникин передал дальнейшие распоряжения окружным и станичным атаманам, после чего строй распустили.
Пришлось снова рассёдлывать коней и относить пожитки в казармы.
Мороз не отпускал и к полудню. После обеда я отправился к обозным проверить свои покупки, чтобы в суматохе сборов их не забыть. Возвращаясь, прошел мимо помещения, отведенного писарям сводного отряда.
У крыльца курили двое: козловский окружной писарь, прибывший вместе с Эповым, и незнакомый казакевичевский урядник. Говорили они негромко, но последние слова я расслышал.
— Выходит, напрасно весь отряд задержали, — сказал урядник.
— В том-то и дело, — ответил писарь. — Гленовская никакого известия о снятии парома не отправляла.
Я замедлил шаг.
Козловский писарь заметил меня.
— Ты чего тут уши греешь, Громов?
— К своим возвращаюсь. А что, паром всё-таки действует?
— Пока действует. Аникин с Эповым сразу запрос послали. Гленовские ответили: шуга идёт, забереги растут, но конные команды ещё пропустят.
— А почему тогда отменили выход?
Писарь затянулся и недовольно посмотрел на папиросу.
— Вот почтово-телеграфное отделение теперь разбирается. Утром одновременно принимали несколько сообщений о ледоставе. Видать, при переписке на чистовой бланк чужой текст присоединили к заголовку депеши из Гленовской.
— И весь сводный отряд из-за этого оставили в Хабаровке?
— А что должен был сделать Аникин? Повести сотню людей с конями и подводами, чтобы потом всем застрять на берегу на несколько дней?
— Значит, завтра выступим?
Казакевичевский урядник бросил окурок.
— Если нового приказа не будет, то выступим.
— Понял.
К вечеру весь сводный отряд построили снова.
— Завтра на рассвете выступаем по прежнему маршруту. Подъём затемно. Порядок движения остаётся прежним. Разойтись.
***
В голове колонны шли казакевичевские. Козловский округ занимал середину и прикрывал общий обоз. Платоно-александровские составляли тыловое охранение. Передовой и боковые дозоры набрали из казаков разных команд.
Семена по распоряжению Овсянникова посадили на подводу, чем Рыжий остался недоволен.
Первые вёрсты шли только шагом, чтобы лошади постепенно разогрелись. Острые шипы зимних подков цеплялись за промёрзшую землю. Возле обледенелых мостков и крутых спусков спешивались, брали коней под уздцы и проводили по одному.
До Казакевичевой добрались к вечеру.
Здесь сводный отряд начал расходиться в обратном порядке. Казакевичевские оставались дома. Аникин передал дальнейшее руководство Эпову. Утром колонна заметно уменьшилась. К Гленовской подошли на следующий день, заночевали, а еще через перегон встали перед Хорской переправой. Тут мы увидели, насколько правдоподобно звучала та телеграмма. По Хору густо шла шуга. Вдоль берегов наросли широкие забереги, возле причала паромщики ломали молодой лед шестами и баграми.
Старший паромщик встретил Эпова у причала.
— Пропустим, Пётр Петрович, только поспешать надо. Ночью опять мороз обещают. Если шуга станет гуще, канат не сдюжит.
Людей, коней и подводы переправляли небольшими партиями. Обледеневший настил посыпали песком и золой. Лошади беспокоились, всхрапывали и пятились, когда льдины начинали шуршать о борт. Их заводили на паром под уздцы, а самым норовистым прикрывали глаза.
Когда паром вновь ткнулся в берег, старший паромщик покачал головой:
— Всё, Пётр Петрович. Ещё раз пустыми сходим — и снимаем канат. До весны переправы не будет.
Выходило, ошибочная депеша опередила события всего на два дня. Неудивительно, что в Хабаровке ее приняли за настоящую.
На остановках лошадей осматривали особенно тщательно, чистили копыта от набившегося льда, подпруги немного отпускали. Разгорячённых коней не оставляли на ветру: сперва водили шагом, потом растирали соломой и лишь после этого заводили под навес и укрывали попоной.
В Венюковой мы
