корпию, бинты и склянку карболового раствора.
С Рыжим Юдинцев перед отъездом поговорил отдельно. Ребро, по словам фельдшера, заживало, но верхом Семену по-прежнему было нельзя. Тяжести не таскать, шашкой не махать, без нужды не стрелять. В санях ехать дозволил, велев беречь бок и не геройствовать.
Гостинцы для гасяна тоже нашлись: мука, кирпичный чай, соль, немного сахара и табака для Пассы.
Перед выездом я заглянул к Саше. Она вышла во двор, оглядела меня и первым делом застегнула верхний ремешок полушубка.
— Ветер за ворот задувать станет.
— Я не малое дитя, сам бы справился.
Саша сунула мне запасные шерстяные рукавицы.
— Малое дитя хотя бы слушает, когда ему говорят.
— Куда еще одни-то, Саша? У меня рукавицы имеются.
— Те промокнут, а сухие, как найдешь.
Спорить я не стал и спрятал рукавицы за пазуху.
— Вернемся послезавтра, если погода позволит.
— Ангела-хранителя вам в дорогу.
У правления уже ждали Рыжий с Моренченко. Семен явился в новом полушубке и подаренной Сайной выдровой папахе. На плече висел «Винчестер». Моренченко устроился на облучке в шинели, берданку положил за спиной.
В розвальни запрягли пару невысоких мохнатых забайкальских лошадок.
— Сема, давай назад, — сказал Моренченко. — Не маячь под рукой. Здесь править надо, а не советы раздавать.
— Дык я и вижу, что советы тебе пригодятся. Вожжи неправильно держишь.
— Держу как надо.
— Если как надо, чего пристяжная в сторону косит?
Моренченко повернул к нему голову.
— Бирюков, ты у нас нынче жених гольдский или ямщик? Садись назад.
Семен перебрался на сено.
— Гляди не угробь нас. Я твою манеру править еще в дороге от Хабаровки приметил. Рывками дергаешь, лошадь пугаешь.
— Сейчас тебя дерну, Рыжий, за усы.
— Давайте хоть из станицы выедем, потом грызитесь, — вмешался я.
Сашка цыкнул, лошади дружно тронули розвальни, и мы покатили к Козловскому тракту.
Поначалу дорога шла спокойно, лишь снег под полозьями скрипел. На подъемах мы с Семеном слезали и шли рядом, чтобы лошадям было полегче.
— Вот теперь сносно, — заметил Рыжий.
— Бирюков, я тебе сейчас вожжи в одно укромное место засуну.
— Чего сразу сердиться? Добрый совет даю.
— На обратном пути сам править будешь.
— С удовольствием. Хоть увидишь, как надо.
После драки из-за Нюрки оба держались друг с другом настороже. Пока отделывались подначками, но я посматривал, чтобы снова не сцепились.
Тракт тянулся между сопками. Снега лежало пока немного, колея еще угадывалась.
Ближе к полудню дорога сузилась. Справа поднимался крутой склон, слева начинался глубокий заснеженный овраг. Двум саням здесь было никак не разойтись, и, как назло, впереди послышался топот копыт.
Из-за поворота показались трое казаков верхом. Шли один за другим, винтовки висели на ремнях, воротники подняты. Увидев нас, передний вскинул руку.
— С дороги! Сани в сторону, живо!
Моренченко натянул вожжи. Лошади остановились.
— Куда же в сторону? — крикнул он. — Справа пригорок, слева овраг!
— Освободи тракт! — повторил казак, подъезжая ближе. — Встречный обоз идет.
Место для встречи и правда было скверное. До небольшой площадки у поваленной лиственницы оставалось шагов тридцать, но добраться туда можно было только пятясь по узкой колее.
— Обождите малость, — сказал Моренченко. — Дайте спокойно отвести сани.
— Приказано очистить тракт.
— Ты ослеп, служивый? — вспыхнул Рыжий. — Куда мы их денем, неужто под ваши полозья?
Второй конвойный положил ладонь на приклад.
— Тихо, братцы, — сказал я, шагнув вперед. — Чего зазря зубоскалить? Вон площадка у лиственницы. Придержите свой обоз на минуту, мы отведем сани и дорогу освободим.
Передний посмотрел на меня, потом на склон и коротко кивнул.
— Разворачивайтесь. Только быстро, сейчас уж из-за поворота выедут.
Мы взялись за дело. Моренченко осторожно осадил лошадей. Я перехватил пристяжную под уздцы. Семен уперся здоровым плечом в задок розвальней, не давая полозу соскользнуть в овраг. Сани медленно попятились к площадке.
Когда добрались до лиственницы, Рыжий первым делом прижал ладонь к левому боку и поморщился.
— Юдинцев тебя прибьет, — сказал я.
— Не было такого, не видал ни разу, — попытался что-то сморозить он.
Вскоре показался и сам встречный обоз. Сперва прошли еще двое верховых. За ними тяжело двигались крытые сани, запряженные парой крепких лошадей. Окованные широкие полозья, груз укрыт толстой рогожей и брезентом, сверху перехвачен ремнями.
По обеим сторонам саней шли вооруженные сопровождающие. Замыкал обоз отдельный конный разъезд.
Двое казаков встали между нашей площадкой и трактом, внимательно наблюдая за каждым движением. Один даже велел не хвататься за винтовки.
Сани проходили медленно. Шли тяжело, хотя под рогожами почти ничего не возвышалось. На повороте, по очертаниям я понял, что там какие-то ящики. Рядом с возницей сидел чиновник с кожаным саквояжем, который он прижимал к груди.
Никто не разговаривал. Даже возницы подгоняли лошадей короткими щелчками языка, без окриков.
Последний конвойный остановился возле нас.
— За обозом не следовать. Пять минут ждете здесь, потом продолжаете путь.
— Может, нам еще глаза завязать? — спросил Рыжий.
— Бирюков, — процедил Моренченко.
Конвойный только смерил Семена взглядом и тронул коня. Скоро сани скрылись за поворотом. Еще некоторое время доносились скрип полозьев и мерный топот.
Рыжий сплюнул в снег.
— Ишь как ощетинились. Не муку, видать, в этих коробах на ярмарку везут.
Моренченко некоторое время смотрел вслед.
— С приисков, должно быть, золотишко. Простой груз так стеречь не станут.
— Золото? — Семен сразу перестал злиться. — И много там?
— Может, золото, мне от куда знать сколько. Зимой с приисков вывозят, когда дорога промерзнет и сани пойдут.
— А куда везут?
— Не знаю и гадать не берусь.
Мы вернулись на тракт и продолжили путь.
Козловская встретила нас дымом печей и звоном колокола над Николаевской церковью. Мы направились прямиком к лазарету.
Балохин стоял у стола и что-то записывал в журнал. Увидев нас, отложил перо.
— Наконец-то. Я уж думал, до весны за Морозовым никто не явится, да и он извелся в ожидании.
— Как он, Алексей Юрьевич?
— Живой, раз уж выписываю.
Илька сидел на кровати в одной рубахе и натягивал мягкие сапоги. За прошедшее время он сильно похудел. Скулы заострились, кожа побледнела.
Заметив нас, улыбнулся.
— Здорово были, братцы.
— Слава Богу, Илька, — ответил я, осторожно его обнимая. — Ну что, выкарабкался?
— Как видишь.
Семен хлопнул побратима по
