здоровому плечу.
— Я же говорил, не отпустят тебя духи так просто.
— Именно так, — согласился Илька.
— Тихо! — вмешался Балохин. — Сейчас духи у меня получат все указания по уходу.
Он сунул мне в руки пузырек лекарства, сверток чистой корпии и сложенный лист.
— Здесь все написал для его деда. Рану промывать чистой кипяченой водой, повязку менять каждый день, руки перед тем мыть. Никакой ханшины. Никакой охоты. Никакой верховой езды. Никаких тяжелых работ.
— Я и так…
— Молчать, Морозов. Я тебя еще на месяц оставить могу.
Илька сразу угомонился.
— Если появится жар, боль усилится, начнется кашель с кровью или одышка, немедля везете обратно, — продолжил доктор. — Понятно?
— Понятно, Алексей Юрьевич.
— И передайте своему шаману: лечить по-своему я ему не запрещаю, но в рану неизвестные настойки лить не надо. Столько сил я положил, скажите, чтобы не угробил мне его.
Илька улыбнулся.
— Дед все равно сделает, как считает нужным.
— Тогда хотя бы письмо ему отдай. Может, прочтет кто.
Мы помогли Ильке надеть теплую одежду, вывели во двор и уложили в розвальни. Он ворчал, что мог бы сидеть и на облучке, но Балохин вышел на крыльцо и пригрозил вернуть его в лазарет. Пришлось побратиму лечь на сено.
Мы укрыли его тулупом и попоной. В лазарете нам выдали нагретые кирпичи в мешках. Их положили к ногам Ильки, укрыв хорошенько.
— Словно старика немощного везете, — проворчал побратим.
— Спи давай, старик, — сказал Семен. — До гасяна путь неблизкий.
Моренченко тронул вожжи, и розвальни покатили по снегу.
Первое время Илька прислушивался к нашим разговорам. Потом закрыл глаза и уснул.
Семен теперь сидел рядом с Моренченко на облучке.
— Помниться мне, Саня, на масленичных боях у нас один мордоворот меня в сугроб швырнул? — сказал Семен, разглядывая затылок Моренченко. — Смотрю теперь на тебя и думаю: не ты ли это был?
— Это где?
— На сборах возле Усть-Лабинской. Стенка на стенку тогда сошлись.
— Погоди. Там еще один рыжий черт мне ногу подставил, и я в корыто с водой рухнул.
Семен повернулся ко мне.
— Слыхал, Андрюха? Признается!
Моренченко натянул вожжи, обходя занесенную колею.
— Так это ты был, чтоб тебя?
— Я, а ты, значит, тот самый медведь?
— Так ты мне тогда сапог порвал.
— А ты меня в сугроб по пояс воткнул.
Они замолчали, припоминая подробности.
— Зато старика мы вдвоем из свалки вынесли, — сказал Моренченко уже спокойнее. — Помнишь? Ему плохо стало, а молодняк вокруг продолжал толкаться.
— Помню. Я его за руки тащил.
— А я за ноги.
— Вот как оно и бывает, — протянул Рыжий.
Проснувшийся Илька приоткрыл глаза.
— И кто победил тогда?
— Я, — одновременно ответили оба.
Мы с Илькой рассмеялись.
Через некоторое время Моренченко заговорил серьезнее:
— Семен. Про Нюрку хотел...
Рыжий тоже перестал улыбаться.
— Чего про нее?
— Она уж сама решит, кто ей люб. Из-за девки промеж своих резаться не стану.
— И я не стану. Только ежели выберет меня, морду не криви.
— А коли меня выберет?
— Тогда, глядишь, к Сайне пойду.
— Значит, она у тебя в запасе? — нахмурился Моренченко.
— Шуткую. Сайна хорошая девка, да с ней тоже непросто. Мы с ней и поговорить-то толком ни разу не успели. У них свои правила.
Сашка протянул ему руку.
— Значит, уговор: никаких драк и подначек?
Семен крепко пожал ее.
— Уговор, Саня!
Гасян встретил нас собачьим лаем. Илька приподнялся, окликнул собак по-гольдски, и те сразу угомонились.
На шум из де вышли люди: мужчины, женщины, ребятишки.
Пасса появился одним из первых. Старик подошел к саням, положил ладонь внуку на лоб, затем на грудь и что-то тихо сказал.
Мы помогли Ильке выбраться из розвальней и довели его до теплого де.
Анинэ держалась чуть поодаль. При людях она лишь поклонилась Ильке и спросила о здоровье. Потом, когда остальные занялись поклажей, подошла к лежанке и осторожно взяла его за руку.
Побратим посмотрел на нее и улыбнулся.
Долго разглядывать их я не стал. Вышел наружу и сразу понял, что гасян окончательно перешел на зимний уклад.
У прорубей мужчины проверяли подледные сети. Свежую рыбу складывали прямо на снегу длинными рядами, и мороз быстро ее прихватывал.
Возле такто стояли собачьи нарты с широкими полозьями. Ребятишки на краю поляны учились ходить на охотничьих лыжах, падали в снег и поднимались с хохотом. Над гасяном низко стелился дым.
— А где полосатый? — спросил Семен, озираясь.
Будто услышав его, из-за дальнего амбара вышел Анда.
Тигр вырос еще сильнее. Высокий в плечах, тяжелый, широколапый. Полосатая туша двигалась мягко, почти неслышно.
Он узнал меня сразу. Подошел, втянул носом воздух и обнюхал новый полушубок. Потом ткнулся головой мне в живот так, что я сделал шаг назад.
— Здорово, Анда, — сказал я, почесывая его за ухом.
Анда глухо уркнул, потерся боком о мои ноги и направился к Семену.
Рыжий сразу придержал руками подаренную Сайной папаху.
— Ты даже не думай, полосатый. Второй такой тебе не достанется.
Анда потянулся мордой к меху и прихватил край папахи зубами. Рыжий едва успел снять ее и прижать к груди.
Моренченко оторопело смотрел на здоровенного зверя.
— Так вот кто твою прежнюю папаху пожрал?
Моренченко придержал свою папаху и отступил за сани.
Анда фыркнул, словно разочаровался, и вернулся ко мне.
Перед отъездом Пасса собрал нас в своем де. Ильку перенесли туда на лежанке и укрыли шкурой. Я достал записку Балохина и прочел вслух все, что доктор велел передать. Пасса выслушал до конца, не перебивая.
Потом шаман бросил в огонь веточку можжевельника. По де поплыл терпкий дым. Пасса окурил внука, что-то тихо напевая и постукивая пальцами по небольшому бубну. Затем поднял руки к огню, поблагодарил духов тайги и воды и поочередно коснулся наших с Семеном плеч.
Моренченко настороженно наблюдал со стороны.
— Духи вернули Иллариону дыхание, — сказал Пасса. — Но вернули вашими руками. Потому долг его жизни теперь и перед вами.
— Нет меж нами долгов, дедушка, — ответил я. — Илька наш брат.
Пасса кивнул.
Он долго смотрел в огонь, потом произнес:
— Зимой по белым дорогам идет не только зверь. По ним идут люди, богатство и беда.
Мне сразу вспомнился встречный
