к Моренченко:
— Туши уже решили куда девать?
— Хотели отвезти Алексею Ли. Китайцы шкуры снимут и обработают.
— Добре.
За оврагом, ближе к Кубанской улице, стояли фанзы семи китайских семей, принявших русское подданство. Из наружных труб тянулся дым. Сперва он проходил по каналам под широкими глинобитными лежанками, прогревал их и только потом уходил наружу. В такую зиму теплые лежанки были спасением. Во дворе несколько мужчин чинили ограду.
При виде пяти окоченевших волчьих туш вся работа остановилась.
Лешка Ли подошел, присел возле вожака и раздвинул шерсть на загривке.
— Хороший мех. Зимний, густой, шкура хороший будет.
— Снять сможешь? — спросил я.
— Снять. Мездру вычистить, солью пройти и сушить. Полная выделка уже потом. Быстро нельзя, шкура испортится.
— Так и договоримся. Все пять шкур вернешь нам после выделки.
Ли кивнул:
— Шкуры тебе верну. Чистые, мягкие будут, только не быстро. Мясо, кость, жир я заберу. За работу платить не надо.
— Годится.
Ли позвал еще троих. Они принесли ножи, деревянные скребки и широкие лотки. Туши у огня греть не стали, а занесли в прохладный сарай, чтобы отходили понемногу.
— Желчь тоже забрать? — спросил Ли.
— Забирай.
Китаец заулыбался:
— Чудо не обещаю. Старики используют, как деды учили. Жир тоже нужен, кость, сухожилия. Мясо собакам сварим.
Один из стариков вынес маленький глиняный горшочек и протянул мне.
— А это что?
— Мазь, — пояснил Ли. — Жир животный, камфора и трава. Спина мерзнуть, растирать. Нога болеть, растирать. Много не надо, кожу жечь будет.
Я передал горшочек Семену. Ему сейчас нужней.
От поселения я пошел к куреню бабы Серафимы. Саша наверняка уже знала, что мы вернулись. Хотелось повидать ее и успокоить, заодно показать разодранный волком полушубок, глядишь и починит.
Когда я постучал в калитку, уже стемнело. Вскоре засов отодвинулся.
— Доброго вечера, бабушка Серафима.
— И тебе доброго, Андрюша. Наконец-то объявился, — сказала она, пропуская меня во двор. — Сашенька со вчерашнего вечера места себе не находит, все на дорогу поглядывает.
В горнице за большим столом сидели Саша и Нюрка, склонившись над темно-зеленым сукном.
— Здорово вечеряли, девицы-красавицы, — поздоровался я.
— Слава Богу, Андрей, скажешь тоже! — отозвалась Нюрка.
Саша поднялась мне навстречу и почти сразу перевела взгляд на разодранную полу полушубка.
— Слава Богу, вернулся. Мы уж думали, опять что стряслось. Где вас столько носило?
— Волки на дороге задержали. Потом пришлось ночевать на посту у Антипа Семеновича. Сам я цел, не тревожься.
— Цел он… — Саша подошла ближе и осторожно развела края прорехи. — Сымай полушубок, герой, пока дальше не расползлось.
Я разделся в сенях и вернулся в горницу. Саша разложила полушубок под лампой, осмотрела следы клыков и достала из корзины кусок ровдуги.
— Просто стянуть не выйдет. Изнутри поставлю кожаную накладку и двойным швом пройду. Следы зубов останутся, зато дальше не поползет.
— Даже лучше. Будет что детям рассказать.
— Вы сперва этих детей заведите, а то у вас то волки, то еще не пойми кто, — усмехнулась Нюрка.
Я махнул рукой и кивнул на разложенные по столу сукно и желтую материю для лампасов.
— Чей заказ?
— Макара Остапенко. Новый чекмень и шаровары заказал через Нюру.
Анна Григорьевна, сидевшая напротив, прищурилась над иглой.
— Вы долго еще ворковать станете? Я из-за вас третий раз ниткой мимо ушка тычу.
Саша рассмеялась и снова склонилась над полушубком.
Дождавшись, пока Саша залатает полушубок, я попрощался и отправился домой.
На следующий день Овсянников собрал в правлении десятников, урядников, проводников и тех, кого назначали в зимние разъезды. На столе лежала карта Уссури, сухопутного тракта и телеграфной линии.
Порядок уже знали: безопасный путь по реке отмечать вешками, после метелей проверять заново, опасные места у ключей, полыней и быстрого течения обозначать отдельно. Сухопутный тракт оставался запасной дорогой, а вместе с ним приходилось следить и за телеграфной линией.
Первый разъезд отправили сразу после собрания. Старшим назначили Дениса Павловича Албазова. Вместе с ним шли я, Макар Завьялов, Петр Минюхин и Илюха Бортеньев.
Перед выходом проверили зимние подковы и винтовые шипы, подпруги, сбрую и запасные ремни. На лошадей навьючили пешни, багры, мотки веревки и длинные шесты.
— Пароль и отзыв не забыли? — спросил Албазов.
— «Зима».
— «Мороз», — ответили мы по очереди.
— Добре. Выдвигаемся.
На лед вышли с промежутками, не толпясь и не идя след в след. Макар шел первым с пешней, мы вели коней за собой. Морозец был что надо, под сапогами поскрипывал снег.
Возле тонкой темной линии Завьялов остановился.
— Старая трещина. Края обмерзли, снегом забило. Свежая будет светлее, с острым краем, иногда и вода проступает.
Чуть дальше лед заметно потемнел. Макар ударил пешней, потом указал на русло.
— Тут течение быстрее. Один цвет ничего не решает, но там, где ключи и течение сильное темный лед проверять надо внимательнее.
Попутно Макар заставлял нас смотреть не только под ноги. Следы, уже прихваченные поземкой, были старые: у свежих края оставались острыми, старые осыпались и затягивались мелким снегом. Направление ветра читали по насту и длинным снежным хвостам за кочками.
— Где вешки стоят густо, туда коней и ведите. А чужой след в сторону еще ничего не значит. Один человек проскочит, а подвода следом провалится.
У старой косы мы обнаружили чужие следы.
С маньчжурского берега на наш прошли трое. За собой тянули легкие санки. Полозья резали снег неглубоко, значит, груз был не слишком тяжелым. След уходил с реки в лес.
Албазов присел и потрогал снег в колее.
— Прошли до рассвета еще. Часов пять назад, может, чуть больше.
— Догоним? — спросил Бортеньев.
— Нет. Неясно, сколько их и кто ждет в лесу.
Макар прошел по следу несколько десятков шагов и остановился там, где люди явно перекладывали груз. В снегу чернели рассыпанные крупинки.
— Чай, — определил Албазов, растерев одну между пальцами.
Мы отметили место перехода, число людей, примерный груз, примерную давность следа и направление ухода, набросали схему для рапорта.
— Атаман группу сюда позже отправит, — сказал Албазов. — Они и проверят лесные заимки и выходы к тракту. Сейчас наша задача — ледовая дорога и телеграф.
На обратном пути поднялись с реки к телеграфной просеке. По ней предстояло вернуться к пикету и заодно осмотреть ближайшие столбы.
Ближе к полудню впереди послышался скрип
