class="p1">— Конечно, я его узнала, — глотнув воды из стакана и приободрившись, начала Инесса. — Видела у нас дома месяца так… три назад. Его Макс с собой привез. Где-то под вечер это было. Они сначала в салоне сидели, разговаривали, а потом взяли бутылку коньяка и на террасе устроились. Я телевизор дома смотрела. Помню, Макс через час примерно вернулся в дом и мне бутылку передал: — Вот, говорит, Михаил велел убрать, чтобы наш гость не упился. Бутылка наполовину полная была. Потом они уехали — Макс на «БМВ» своем был. А Михаил, помню, как-то беспокойно весь вечер по комнате ходил… Это все, что я могу рассказать.
— Спасибо, гверет Цейтлин! Очень интересно. Кстати, вы проверяли, не снимал ли кто-либо деньги с вашего банковского счета посредством кредитной карточки? Я имею в виду, уже после ограбления.
— Да что уж там, «кто-либо?» Этот самый бандюга и снял! Зять сразу наш счет проверил. Пяти тысяч как не бывало!
— Ясно. Справку из банка мне принесите, пожалуйста. Ценности вам вернут, только подождать немного придется.
— Да я насчет этого не волнуюсь. Муж бы только поправился…
— Поправится. Всего хорошего. До свидания.
— Спасибо вам. До свидания.
«Как я и предполагал… Вот еще Семенова для полной ясности послушаю. Здесь мы с ним и побеседуем…» Довольный Яков стукнул легонько кулаком по столу и поднял трубку телефона.
Через четверть часа в кабинет вошел полицейский, к запястью которого был прикован наручником Семенов. Ноги арестанта также были скованы.
— Я вам нужен? — спросил полицейский, освобождаясь от малоприятного соседства.
— Нет. Я позвоню, когда его надо забирать. Мы с ним наедине побеседуем…
— Здравствуйте, Семенов! — по-русски сказал Яков, когда дверь за полицейским закрылась. — Давайте знакомиться.
— Чего нам знакомиться? — невнятно пробурчал арестованный, глядя в пол.
— Ну как, что… Вы, как выясняется, в дело об убийстве оказались замешаны. Долго еще нам общаться придется!
— Какое убийство! Чего ты меня на понт-то берешь?!
— Погоди, не кипятись! Давай по порядку… С Цейтлиным ты знаком?
Семенов молчал, так же угрюмо глядя в пол.
— Ладно, не хочешь помогать следствию — не надо. Себе проблемы создаешь. Жена Цейтлина тебя опознала. Ты у него в доме бывал.
— «Бывал…» Один раз я там и был-то.
— По мне, этого достаточно. Что вы с ним не поделили? По какой причине ты его избил? Отпираться не получится. Все улики налицо: вещи золотые Цейтлина у тебя нашли, документы…
— Он мне сам цацки золотые отдал.
— И за это ты его начал кулаками молотить? Так, что ли?
Семенов сморщился и с тоской посмотрел за окно. Повисло длинное молчание.
— Слушай! — В голосе Якова прорезались неожиданные вкрадчивые нотки: — Твое дело ведь как угодно можно повернуть… Один коленкор, когда ты сотрудничаешь со следствием, а другой… Ты еще и полиции сопротивление оказывал, грозился — все тут зафиксировано. Перспектива у тебя ох какая неприятная! Может, расскажешь мне, что у вас там произошло? Вдруг он тебя сам спровоцировал, до состояния аффекта довел? Ты подумай, наказание может сильно смягчиться…
Семенов заерзал на стуле, беспокойно разглядывая свои руки.
— Так, я… Это… Контузия у меня… из Афгана еще. Не помню я ничего.
— Помнишь не помнишь, а отвечать придется. Тебе, наверное, и пить нельзя?
— Нельзя, конечно, — тоскливо сознался Семенов. — Да вот, не удержался… А меня сразу знаешь как корежит! Пошел куролесить. Почудилось, будто в Ростове я… Ну, всякое…
— Ясно. Но ты мне про Цейтлина расскажи. Я в протоколе подчеркну — «со следствием сотрудничал».
Большая часовая стрелка приближалась к двенадцати. Яков удивленно взглянул на часы.
«Ух ты! Столовую вот-вот закроют! Надо пойти перекусить. Сейчас, только еще раз перечитаю…» — Он проглядел исписанные, подшитые в папку страницы. В ушах, казалось, все еще звучит глухой, угрюмый голос недавно уведенного Семенова:
— …а половину, говорит, я тебе через неделю отдам. Ну, я же знаю, что Максу верить можно. И сомневаться нечего.
— Погоди, Семенов! За что тебе Флешлер должен был деньги доплатить?
— Ну… Должен был, одним словом…
— Нет, так не пойдет. Не верится мне, что он у тебя деньги занимал. За что он с тобой рассчитывался?
— За… ну… За телок, в общем. Я ему перепродал трех молдаванок. Да чего уж… Все равно замели тот кабинет. Макс с Цейтлиным пасли их. Официально-то они к этому борделю отношения не имели, не подкопаешься, а на самом деле… Девки те в тюрьме. Может, и выслали их уже обратно. В Молдавию.
В общем, накрылась та точка. А я-то при чем?!Являюсь к Максу через неделю за деньгами. А он мне, извини, мол… А рядом лоб здоровенный, телохранитель, типа… Грабли — как тиски. Я и сам-то вроде не слабак, но против него… Эх! Он меня одной рукой приподнял да на урну посадил. Понял, а? Ну, жук… Все у меня внутри кипело: нет, думаю, так это дело не оставлю!
Через неделю слышу: помер Макс. Сердце, что ли… Прямо, говорят, на юбилее. Ага, соображаю, я с Цейтлина свое вытрясу. Пусть не радуется, что я все спишу!
Позвонил, договорился о встрече.
— Прямо так и договорился?
— Ну, припугнул, не без того… Не придешь, мол, — пожалеешь… Чтобы с понятием отнесся. Явился он в парк и пошел выкобениваться: «Трудности у меня финансовые… Макс это дело затевал… Войди в положение… Вот, золото пока возьми». Нужны мне его побрякушки! А у меня нервы после контузии… Слово за слово… Как он умудрился башкой об ограду треснуться?! Я сердце у него послушал — стучит. Ништяк, думаю, отлежится… Холера не возьмет. В полицию он жаловаться не побежит. Я еще прикинул — парочки там обжимаются ходят, заметят…
«Заметили. Правда, не парочки, а старик, который собаку выгуливал». Яков закрыл папку и прихлопнул ее ладонью…
Глава 11
— Шалом! — Леонид коротко и сильно сжал в приветствии руку Якова. — Ты в своем обычном репертуаре: в Управление заглянул — и немедленно бегом отсюда… Куда теперь намылился?
— В ресторан. Красивой жизни захотелось…
— Захвати и меня. Там, наверное, варьете, танго…
— Скорее «танец живота». «У трех пальм» заведение называется.
— А, точно, этот оазис по твоему профилю проходит. Как же, помню! Шатры, чадры, кувшины…
— Точно! Нирвана под сенью пальм… — засмеялся Яков.
Легонько хлопнул Леонида по плечу и неспешно зашагал по коридору.
Он еще не завернул за угол, а до слуха уже донесся невнятный, но настораживающий шум — пронзительные женские выкрики, сменяемые рыданиями, звонкий, успокаивающий детский голос, чей-то монотонно бубнящий бас…
Яков ускорил шаги, и, как видно,
