вступить так: то, что я должен был сделать, нужно сделать сегодня ночью. Это мой последний шанс, и другого не будет. После сегодняшней ночи моя жизнь в Амстердаме не будет стоить и ломаного гроша. Я не мог заставить себя снять глушитель, пока оставалась хоть тень надежды. Но разве может здравомыслящий человек, находящийся в моем положении, считать, что у него есть тень надежды? Видимо, к здравомыслящим людям я не относился.
Посмотрел на часы. Без шести минут два. Время почти истекло—и для выполнения задачи, и для моей жизни. Я посмотрел на небо. К луне подплывала маленькая тучка. Наверное, этот момент они выберут для следующей, последней атаки. Именно этот момент я должен использовать для последней попытки побега. Посмотрев на палубу баржи, я заметил, что она нагружена металлоломом.
Спрыгнув на палубу баржи, я схватил кусок металла. Снова посмотрел на небо. Тучка наполовину рассеялась, и мне стало ясно, что она закроет только часть луны.
Во второй обойме у меня еще осталось пять патронов. Я выпустил их туда, где, по моим предположениям, спрятались преследователи, желая хоть на несколько секунд задержать их. Потом сунул пистолет в футляр и, положив его не в кобуру, а в карман куртки, задернул молнию. Пробежал по барже до кормы, перебрался на причал. И, подняв голову, увидел, что проклятая тучка прошла мимо луны.
Внезапно я почувствовал себя совершенно спокойным: у меня уже не было выбора. Ничего другого не оставалось, как броситься вперед. Но чтобы не дать своим преследователям прицелиться, я, как безумный, шарахался из стороны в сторону. Они оказались настолько близко от меня, что был отчетливо слышен мягкий стук их шагов. Они хватали меня за куртку.
Внезапно я резко отбросил голову назад, поднял руки, уронил в воду кусок металла, будто это пистолет, и демонстративно тяжело упал на причал. Шатаясь словно пьяный, с трудом встал на ноги, схватился за горло и, опрокинувшись назад, упал в воду. Потом, глубоко вздохнув, набрал воздух в легкие и задержал дыхание перед тем, как погрузиться в воду.
Вода была холодной, но не ледяной, мутной, но не глубокой. Ноги коснулись илистого дна, и я замер на месте. Медленно и осторожно, экономно расходуя свой небольшой резерв, я начал выдыхать воздух.
Если мои предположения правильные, то преследователи решили прикончить меня, и сейчас те двое на центральном причале внимательно и с надеждой смотрят на то место, где мое тело упало в воду. Я с надеждой думал о том, что медленно поднимающиеся на поверхность пузырьки заставят их сделать неверные выводы, надеялся, что на это уйдет не слишком много времени. Воздуха в легких почти не осталось, и долго разыгрывать это представление было невозможно.
Через минуту, которую я принял за пять минут (хотя фактически это были секунды), пузырьки иссякли. Воздуха в легких больше не было. Боль в легких и сердце, которое шумно колотилось в пустой грудной клетке, непрерывно нарастала. Потом началась резкая боль в ушах.
Я оторвал ноги от илистого дна и поплыл направо, надеясь, что сориентировался правильно. Рука коснулась киля какой-то баржи, я подплыл под нее и вынырнул с другой стороны.
Мне казалось, что еще пять-семь минут под водой, и наступит конец. Когда я очутился на поверхности, потребовались вся моя выдержка и сила воли, чтобы не закашляться, так как хриплый кашель наверняка бы услышали на другом конце причала. Если дело касается жизни и смерти, человек всегда найдет в себе силы, о которых никогда даже не подозревает в обычных условиях. Я обошелся несколькими полными, но беззвучными глотками воздуха.
Вначале ничего не было видно, причиной оказался слой мазута на поверхности воды, который на миг слепил мне веки. Я стер его, но все равно ничего не мог различить, кроме темного корпуса баржи, за которой прятался, центрального причала и второй баржи, стоящей параллельно в десяти футах от первой.
До меня донеслись слабые, похожие на едва слышное журчание голоса. Тихо подплыв в корме, я ухватился за руль и осторожно выглянул. На причале стояли двое. Один освещал фонариком то место, куда я упал, оба, наклонившись, напряженно вглядывались в воду, темную и неподвижную.
Потом они выпрямились. Первый пожал плечами и вскинул руки ладонями кверху. Второй кивнул и осторожно потер ногу. Посылая сигнал, первый дважды скрестил руки, поднятые над головой. В ту же минуту послышалось фырканье и чихание запускаемого где-то вблизи дизельного мотора. Видимо, то, что произошло, не привело в восторг ни того, ни другого, так как человек, подававший сигнал, схватил своего хромающего дружка за руку и потащил за собой.
Я подтянулся и попробовал взобраться на баржу. Мне казалось, что это проще простого, но когда борт возвышается над водой фута на четыре, то простое упражнение может оказаться слишком трудоемким. Невыполнимым оно оказалось и для меня. Однако с помощью кормового каната я перевалился через борт и добрых 30 секунд пролежал на палубе баржи, задыхаясь, как выброшенный на берег кит. Казалось, что силы исчерпаны полностью, но постепенно они возвращались вместе с растущим сознанием важности той задачи, которую я поставил перед собой, и необходимости немедленно приступить к ее выполнению.
Все это вместе взятое заставило меня встать на ноги и направиться к носу баржи, откуда был виден берег.
Дружки, полные решимости уничтожить меня, вероятно, испытывали обоснованную радость от хорошо выполненного задания. Сейчас они превратились в едва различимые тени, которые с минуты на минуту растворятся в еще более глубокой тени складских помещений. Подтянувшись, я взобрался на центральный причал и притаился, определяя, откуда доносится шум мотора. Потом нагнулся и побежал к причалу, где была пришвартована баржа с работающим двигателем. Там на четвереньках подполз к ее краю и стал наблюдать. Баржа, длиной около 70 футов, была широкая и неуклюжая.
Передние три четверти ее палубы полностью предназначались для груза и грузовых люков, дальше размещалась рубка, за ней—каюта для экипажа. Сквозь занавешенные окна пробивался неяркий свет.
Из окна рубки выглянул мужчина в фуражке в заговорил с матросом, который поднимался на причал, чтобы отдать швартовы.
Баржа стояла, почти соприкасаясь с причалом. Подождав, пока матрос отвяжет швартовый канат и бросит его на баржу, я неслышно соскочил на палубу, спрятался за каютой и находился там до тех пор, пока не услышал, что все швартовые канаты были сброшены на баржу. Вслед за ними на палубу спрыгнул матрос. Я прокрался к каюте, поднялся по трапу на крышу, переполз на крышу рубки и распластался на ней. Вскоре вспыхнули ходовые
