Хлюп-хлюп, хлюп-хлюп под ногами. Патронов осталось половина рожка. ПМ он потерял, когда провалился в яму. Еле выкарабкался. И вообще, весь рейд складывался крайне неудачно. Начиная с моросящего дождя, зарядившего с утра и к вечеру переросшего в ливень, кончая стаей слепых псов, повстречавшейся на переходе из Лиманска к госпиталю.
Оказалось, что и боеприпасов маловато взял, понадеялся по дороге настричь. А тут на тебе. Стая голов в двадцать. Он в десять-то редко встречал. Половину мутантов положил на камнях, но и патроны почти все расстрелял. Стая ушла. Он переждал некоторое время и двинул дальше. Оказалось, не ушла.
Лай и подвывание приближались, а Гриф не видел ничего, куда можно было бы вскарабкаться или схорониться. Промозглая ночь опустилась стремительно. Он помнил, вдалеке на западе был лес, но черт подери, до него идти километров эдак пять. А они тут рядом, уже совсем близко. Еще есть нож, но разве со всеми справиться.
Огонек горел в стороне неверным дрожащим пламенем. Почему он раньше его не заметил? Да потому, что его раньше не было. «Сталкеры? Военные?» - обрадовался Гриф. Хлюп-хлюп, хлюп-хлюп по болоту. И рад бы ускориться, но сил уже нет. Жижа впускала ботинок с легкостью, мягко стелила, но отдавала с неохотой, вязко, причмокивая, словно пробовала его на вкус.
Пот мешался с дождем и тек по лицу. Гриф насквозь промок и, если бы не чрезмерные нагрузки, наверняка бы продрог до костей. Он часто оборачивался, выронил фонарь и ориентировался по звукам.
Он снова устремил взгляд к огоньку, и тот, казалось, плыл навстречу. Вовсе это был не костер, как подумалось сначала, а окошко. Маленькое, с рамой в крест. Плясало за ним, трепыхалось робкое пламя, такое живое, теплое. «Никак изба», - подумал сталкер и подналег. Он слышал злобные рыки за спиной. Из последних сил вбежал по небольшому пригорку к приземистому покосившемуся срубу. Под скрип ржавых петель он распахнул деревянную дверь, ввалился внутрь и с силой захлопнул за собой так, что лязгнули скобы. Он был в безопасности.
Гриф повернулся. Вода с него стекала, образовывала мокрый круг на сухих досках. Тяжело дыша, с молотом в ушах, паровым котлом вместо сердца, изможденный, на подкашивающихся от усталости ногах Гриф стоял и окидывал взглядом избу. Почерневшие от старости, в трещинах, бревна, некрашенные доски на полу, низкий потолок, лавка, окно, кособокий стол в углу и на нем свеча.
Женщину вначале он даже и не заметил. Подумалось: «Вот блин, а где же хозяева?» Она выплыла из темного угла в длинной ночной рубахе, босая, белесая, невзрачная, как моль. И она вроде бы улыбалась, но улыбка эта была плотоядной. Гриф вдруг ощутил себя ужином. Женщина косолапо переставляла босые тощие ноги по неструганым доскам и приближалась, не сводя с него своих бесцветных глубоких глаз. Сталкеру захотелось выскочить из этой избы и бежать не оглядываясь. И сделал бы так, несомненно, если бы не слепые псы снаружи.
- Эй, - проговорил Гриф хриплым голосом, - ты чего?
Она шла, и ничего в ее бледном соломенном лице не переменилось. Гриф понял, что она его не понимает или не слышит. Он испугался. Страх горячей волной слабости прошелся по всему телу. Не тот животный, который он испытывал, удирая от слепых псов, который заставлял действовать, спасаться, отбиваться, махать ножом. Он был другим - запредельным, кошмарным, сонным, когда тело не слушается и ты можешь только обмирать.
Она была так близко, что протяни он руку - коснулся бы ее. Лицо напротив расползалось, словно сотканное из дыма, и только плотоядная улыбка была перед глазами. Бледные, почти невидимые губы, делали большой рот прорезью. Выпирающий подбородок был старушечьим, и все лицо было старушечьим, только кожа мучнистого цвета без единой морщины.
Палец сам нажал на спусковой крючок, словно жил отдельной жизнью и только он один сохранил хладнокровие. Палец разрядил весь оставшийся боезапас и продолжал давить на крючок даже тогда, когда закончились патроны. Гриф таращился сквозь грохот и дым немигающим взглядом, словно сторонний зритель. Моль отбросило к стене. Сталкер заметил, что, получая пулю за пулей, лицо ее нисколько не менялось. Оно не выражало ни боли, ни страха, ни удивления. Оно продолжало бледно улыбаться. Женщина брякнулась с костяным стуком на пол и не двигалась. Сталкеру не верилось, что ее можно так легко убить, поэтому не сводил с нее глаз. Он стоял очень долго, а палец все давил на курок.
Очнулся Гриф под утро, когда за узким грязным окном темнота сменилась серостью. От свечи на столе остался огарок и дымился. Кругом стояла мертвая тишина. Гриф пошевелился и почувствовал, как тело его затекло и теперь ломит в суставах и мышцах. Он не смог дойти до лавки, сел прямо на пол. Мокрый круг высох, как его лицо и волосы. Мертвая женщина продолжала лежать грудью в пол, скрестив босые ноги. Из-под нее не вытекло нисколько крови, и на спине он не видел сквозных отверстий от пуль. Он не мог поверить, что она мертва, и ждал пробуждения.
Ушел сразу, как почувствовал, что может идти. Его не пугали ни слепые псы, ни то, что из вооружения остался только нож, что он сутки не спал и что силы на исходе. Он хотел одного: оказаться подальше от этой нечисти и никогда больше не возвращаться.
Потом он шел словно в бреду и все думал, а была ли та кривая изба на самом деле, та тетка бледная.
Гриф резко остановился. Ненормальность он почувствовал ногами. Что-то мягкое как будто колыхалось под ним. Над головой послышались шум и треск. Гриф поднял глаза, увидел величественно раскачивающиеся, сталкивающиеся ветвями сосны и ели. Падали шишки, мелкие ветки, осыпалась хвоя. Сталкер посмотрел вниз и увидел, что земля, покрытая травой, палыми листьями, кустарником, идет волной. Он ощутил себя на гигантской кувшинке посреди озера. Подобное укачивание могло показаться даже приятным, если бы не опасность. Он стоял, замерев на месте, и только глаза шевелились в глазницах. «Что было бы, - задался Гриф вопросом, - пройди я дальше? Они бы повалились? Скорее всего, да и придавили меня. Странная аномалия». Вспомнились кадры из документальных фильмов о природе, где болото, покрытое плотным слоем ряски, так же колыхалось под ногами натуралиста, только на тех водоемах не росли и не раскачивались деревья.
Он ждал около пяти минут, прежде чем земля успокоилась и деревья раскачивали кронами не как при пятибалльном урагане, а как при умеренном ветре.
