требование о жесткости монетарной политики, а с другой – о необходимости полностью собирать налоги. Противоречивость этих требований очевидна. Ведь при консолидированном бюджете в 40% ВВП и монетизации в 10% ВВП государство должно сгребать всю, подчеркнем, ВСЮ денежную массу М2, четыре раза в год. А если учесть, что налоги депозитами не взимаются, то М0 нужно было выгребать 6-7 раз в год. А при монетизации в 45% ВВП и выше и том же уровне консолидированного бюджета фискальный кризис становится гораздо мягче и при уровне в 60% практически рассасывается.
Фактически сейчас в экономическую теорию было введено две парадигмы:
–уровень монетизации ВВП и неплатежи;
–уровень монетизации ВВП и фискальный кризис.
Исследование этих проблем хотя бы методами клиометрии могло бы дать весьма содержательные научные результаты. Хотя есть подозрение, что эти исследования никогда не будут сделаны. Ведь у каждого предприятия и его руководства как минимум «рыльце в пушку», а то и свой скелет в шкафу наличествует. Так что собрать фактологическую базу исследователям будет практически невозможно.
Надо признать, что руководитель ЦБР того периода Сергей Дубинин интуитивно понимал, что в финансовой сфере что-то не ладно. Денег нет, а инфляция есть. И ЦБР делает уникальный экономический ход. В М2 включаются валютные депозиты граждан и юрлиц, которые ЦБР видит в отчетах российских банков. Летом 1996 года ЦБР громко заявляет о том, что новый показатель, М2* – именно так его назвали, составляет 22 % ВВП. Нижняя грань уровня монетизации – около 35 %, если ниже, то реальные неплатежи гарантированы. Но М2* интересен для нас тем, что в нем рублей и валюты примерно поровну. Но если рубли посчитаны все, то с валютой все иначе. ЦБР видит лишь верхушку айсберга, которая легально заработана и которую не страшно показать фискальным органам. Отсюда можно сделать не очень точный вывод о том, что долларовая масса, которая в этот период находилась во внутрироссийском обороте, превышала рублевую примерно в 5-10 раз.
Российский Центробанк был бы прав, вводя показатель М2*, если бы с оборота валюты внутри страны фискальные органы умели бы собрать налоги. Но этого не было. Схемы неплатежей «с оффшора на оффшор» внутри России превратилась в серые схемы по расчету за неучтенный товар (или учтенный, но объявленный неплатежами) мешками наличной валюты. И хотя пример Лежека Бальцеровича был, что называется, под носом, применять его рецепты в России никто не собирался. «Коридорный» курс рубля на фоне инфляции в десятки процентов годовых очень быстро, уже к лету 1997 года, загнал рубль в переоценку. Товары российского производства стали дороги, а импорт очень дешевым. В октябре 1997 прозвенел первый «margin call», торговый баланс России за III квартал того года стал отрицательным.
Пояснять очевидный факт, что фискальный кризис приводит к дефициту госбюджета, нет необходимости. И покрывать дефицит было решено в основном за счет эмиссии краткосрочных бумаг ГКО-ОФЗ. Скромненько начавшись в мае 1993 года, эта пирамида к концу 1994 года перевалила за 10 трлн. рублей, а за 1995 год просто удесятерилась. В конце 1997 года было абсолютно очевидно, что финансовый кризис неизбежен. ЦБР не мог без валютной подпитки поддерживать «коридорный рубль», а выведенные из ГКО-ОФЗ рубли тут же оказывались на валютном рынке, так как доллар был очень дешев. К весне 1998 года ЦБР владел примерно 45% общего рынка ГКО-ОФЗ. Но дальше идти не мог. Субъекты рынка и западные инвесторы уходили от госбумаг, и если бы ЦБР и дальше увеличивал свою долю, он бы просто впустую растрачивал свои валютные резервы.
Ситуация была вполне управляема примерно до мая 1998 года. Девальвация рубля примерно на 50-70% без объявления дефолта по ГКО-ОФЗ вполне могла бы спасти ситуацию. Но долги висят за правительством, а курс рубля определяет ЦБР. Когда в июне-июле 1998 года почти половина доходов бюджета стала расходоваться на погашение текущих обязательств по ГКО-ОФЗ, процесс стал необратимым. Временного зазора хотя бы в три-четыре месяца, чтобы успели сказаться результаты девальвации, у правительства уже не было.
Убежденные монетаристы вполне могут здесь возразить, что реальная жесткость монетарной политики все же принесла свои плоды. Летом 1997 года ЦБР снизил ставку рефинансирования до 18% годовых при примерно такой же инфляции. Ответ на это утверждение предельно прост. Текущая монетарная политика к снижению инфляции не имела никакого отношения. Инфляция устойчиво снижалась из-за сокращения притока валюты в серые схемы оборота, а затем, в 1997-1998 годах, из-за бегства капиталов. Наведением финансового порядка в стране не занимался никто.
Были ли у России иные варианты экономической политики? Несомненно. Достаточно посмотреть на пример Китая, который уже почти 40 лет не вылезает из кейнсианской колеи и прекрасно себя чувствует. Но это в теории, а на практике, в период 1992-1998 годов, любое ослабление монетарной политики ни к чему хорошему не привело бы с гарантией. При полном отсутствии финансовой дисциплины новая эмиссия тут же превращалась бы в спрос на доллары на валютном рынке. Причем здесь абсолютно не важно, какой вид имеет эмиссия, кредитная или бюджетная. И коммерческие банки, и правительственные контрагенты вели себя одинаково.
Легко заметить, в этих рассуждениях есть порочный круг, монетаризм душит экономику, приводит к долларизации, создает в силу фискального кризиса бюджетный дефицит, но если ослабить вожжи, то будет еще хуже. Как говорится, куда ни кинь, всюду клин. В реальности это, конечно же, не так. Просто нужно было грамотно задействовать главный дефлятор – рост монетизации ВВП. Лежек Бальцерович прекрасно показал, как этого можно добиться.
Второй пример бессмысленности монетарных рекомендаций – аргентинский кризис декабря 2001 года.
В 1990 году монетизация ВВП Аргентины, после безвременья 1982-1991 годов и гиперинфляции в 3-5 тысяч процентов годовых, составляла всего 6,2%. Приход к власти в 1991 году Карлоса Менема сопровождался введением новой монетарной практики – currency board, т.е. валютного комитета, иными словами, внешнего финансового управления. ЦБ Аргентины привязал аустраль, валюту, которая, безусловно, ассоциировалась с гиперинфляцией, к доллару, провел очередную денежную реформу с переходом на песо, приравнял 1 песо к 1 доллару и прекратил любую эмиссию, за исключением выкупа притока валюты.
На фоне обесцененных инфляцией активов, приватизации, не очень дорогой рабочей силы, в реальности, по паритету покупательной способности, заниженному курсу песо, стал активно расти приток капитала в страну. В 1992-1995 годах приток капитала ежегодно рос на 18-20 процентов, к тому же Аргентина имела положительное сальдо торгового баланса. Инфляция задушена ростом предложения товаров и услуг, номинальная ставка рефинансирования аргентинского ЦБ ниже доходности UST, растет реальная заработная плата. Казалось бы, чего
