меня, он прижимался чуть дольше и чуть плотнее, чем требовалось, и я чувствовала — чувствовала его возбуждение сквозь ткань брюк.
Меня мутило от отвращения, хотелось уволиться и никогда больше не видеть его потную физиономию, но ипотека, кредиты, запланированный отдых в Турции.
Говорят, что нас не убивает — делает сильнее, и со временем я почти научилась не замечать его звонки мамаше, почти привыкла к его скользким подкатам. Пыталась припугнуть мужем — мол, попрошу сегодня встретить меня после работы. Но знала, знала прекрасно, что даже если попрошу — Серёжа не придёт. Даже если скажу, что начальник меня лапает — скажет, что я преувеличиваю.
Он всегда избегал проблем — мой муж.
На парковке, когда хам подрезал нашу машину и вышел разбираться — Серёжа молча сидел в салоне, пока я орала на этого дегенерата в одиночку. В магазине, когда кассирша хамила — он смотрел в сторону. На семейных ужинах, когда его мамаша отпускала колкости — молчал.
Я любила его и ненавидела одновременно, и с каждым днём всё труднее было понять, какое чувство перевешивает, какое скоро захватит меня целиком и не оставит места другому.
Но сегодня!
Сегодня этот дохляк Геннадий сидел в углу тише воды, ниже травы, лепетал что-то в телефон маменьке и оправдывался, что накладные «случайно завалились за стол», а партия препаратов была «убрана на сохранение и забыта». Проверка из головного офиса смотрела на него как на таракана, и я наслаждалась каждой секундой его позора.
Пусть его мамаша сегодня огреет ремнём.
Или чем похуже.
Хоть где-то справедливость, потому что повесить эти пятьдесят четыре тысячи хотели на меня — почти моя зарплата, ипотека за месяц.
Пронесло.
Может, и вечер будет таким же прекрасным? Ради сегодняшнего вечера я даже пропустила степ — хотелось скорее домой, рассказать Серёже обо всём, что случилось. Поворковать с подругами было бы здорово, столько всего произошло за день, но высказаться по-настоящему я могла только мужу.
Если он будет слушать.
Если хоть раз оторвётся от телефона и посмотрит на меня.
Всю эту неделю он задерживался на работе — отчёты, сверки, закрытие квартала. Я привыкла ложиться в постель одна, просыпаться одна, завтракать одна.
Но сегодня должно быть по-другому. Ведь сегодня день нашей свадьбы, о котором я надеюсь, он не забыл.
И я не ошиблась — всё было очень по-другому.
Выйдя с работы, я набрала его номер — просто хотела услышать голос, узнать, как дела, сказать, что люблю.
Он не ответил.
Зато пришло сообщение.
*Наташа, прости, но я всё решил. Я ухожу к Кристине. На выходных заберу вещи и Рыжика. Сам подам заявление на развод. Прости.*
Я стояла посреди тротуара и читала эти строчки снова и снова, а они не желали складываться в смысл.
Прости?
За что — прости? За пятнадцать лет брака? За ипотеку, которую мы ещё семь лет выплачивать? За кредиты, за ремонт, за всю эту жизнь, которую строили вместе?
И Рыжика заберёт?
Рыжик... мой рыжий наглый кот, который встречал меня каждый вечер у двери, тёрся о ноги, мурчал громче трактора и смотрел с таким видом, будто я — единственный достойный человек в этой квартире. Серёжа его игнорировал, а теперь забирает?
И тут меня накрыло.
Кристина.
Мы забрали Рыжика у Кристины — пять лет назад, когда я листала группу помощи животным и увидела объявление про рыжего котёнка, которому ищут дом. Я уговорила Серёжу поехать, я нашла адрес, я заставила его тащиться на другой конец города...
Получается, я сама их познакомила.
Дверь тогда открыла невзрачная девушка — лет двадцати пяти, почти на десять лет моложе меня, но выглядевшая так, будто жизнь её изрядно потрепала. Волосы мышиного цвета, сальные, собранные в жидкий хвостик. Кожа бледная, блестящая от жира. На носу — огромные очки в уродливой оправе. И запах из квартиры — тяжёлый, густой дух кошачьей мочи, дешёвого корма и чего-то кислого, намертво впитавшийся в её одежду, в её волосы, в саму её суть.
Единственное, чем она выделялась — грудь.
Размер четвёртый, не меньше, натягивающий застиранную футболку так, что ткань грозила лопнуть. И мой муж — мой Серёжа — уставился на эту грудь так, будто увидел святой Грааль. Я видела его взгляд, видела идиотскую улыбку, видела, как он жал ей руку слишком долго.
Но не придала значения.
Идиотка.
Неужели он повёлся на сиськи? Променял меня — меня! — на это? На серую мышь с сальными волосами и квартирой, провонявшей кошками?
Пятнадцать лет.
Пятнадцать лет — коту под хвост.
Предатель. Сволочь. Трус.
Побоялся сказать в лицо — прислал сообщение. После пятнадцати лет брака — жалкое сообщение.
А может... может, это шутка?
Дурацкий розыгрыш?
Сейчас он позвонит и скажет — попалась, я так тебя проучил, чтобы ценила...
С этой мыслью, окутавшей меня плотно и глубоко, я шагнула на пешеходный переход, не заметив, что горит красный.
— Женщина!!!
Я оскорбилась и попытались возразить:
— Какая я вам женщина! я деву...
Автобус я так и не увидела.
Боль была короткой, ослепительной — и сразу ушла, сменившись темнотой и тишиной, густой и тёплой, как вода в летнем озере.
А потом — голос.
Женский, старый, встревоженный.
— Аэлирин! Аэлирин, дитя, очнись!
Глава 2
Меня трясли.
Настойчиво, требовательно, со всех сторон сразу — казалось, за меня взялась целая дюжина рук, и каждая считала своим долгом вернуть меня в сознание как можно скорее, будто от этого зависела судьба мира.
Я разлепила глаза.
И первой мыслью было — где я, что за херня, я что, на пикнике в лесу?
Но этого не могло быть, на дворе стоял декабрь, Питер заваливало снегом, а вокруг меня шелестела изумрудная листва и пробивались сквозь кроны деревьев тёплые солнечные лучи, совершенно по-летнему ласковые.
Я моргнула, надеясь, что наваждение рассеется, но лес никуда не делся — напротив, он стал ещё более реальным, с запахом хвои и цветов, с пением птиц где-то высоко в ветвях, с мягкой травой под моей спиной.
А потом я заметила их.
Женщины в белых одеяниях — струящихся, полупрозрачных, словно сотканных из лунного света — склонились надо мной кольцом, и все они были до неприличия красивы, стройны, с огромными выразительными глазами и...
Уши.
Длинные, заострённые кверху уши, торчащие из-под волос как у персонажей из «Властелина колец».
Остроухие.
Эльфы.
Я что, в палате интенсивной терапии, и меня на пару секунд вытащили из комы,
