эта медленная поступь — напрасно Минерва старается придать ей величавости и степенности. Короткие шаги неуверенны и шатки, словно женщина идет по спущенному на воду плоту. Узкие губы поджаты строго, как всегда, — но это лишь на первый взгляд. На самом деле они судорожно стиснуты, чтобы ненароком не выдать нервного дрожания — признака подступающей дряхлости. Глаза Минервы МакГонагалл в пору ее молодости сводили с ума хогвартских старшекурсников, но теперь в этих запавших глазах не осталось ничего, кроме страха и усталости бояться.
Тот же страх выглядывает из глаз Персефоны Паркинсон. Тоскливый страх загнанного звереныша, страх безнадежный, бессмысленный, бесконечный. Ни следа не осталось от гордой надменности слизеринской старосты, ни намека на прежнее высокомерие — все пожрал страх. Тем, чьи родители были Упивающимися Смертью, остается только бояться. «Дети не отвечают за грехи отцов» — это лишь красивый лозунг. Все они, чистокровные наследники древних родов, в ответе за каждый поступок и каждое слово каждого своего предка. Этим детям придется нести тяжкий крест вины родителей, и детям их детей, и всем поколениям до самой смерти рода. Такие пятна не смываются временем, но въедаются крепче.
И в отчаянно-беззаботной улыбке Сьюзен Боунс сквозит страх прошлого и боязнь будущего. В послевоенном будущем разобранного на запчасти магического мира есть чего бояться. Юные волшебники, особенно чистокровные, в большинстве знали, какое будущее им уготовано, — его легко было предсказать и без помощи Трелони. Знали и готовились к нему. Ждали. И вот настало время им выходить в мир — а от мира остались одни дымящиеся руины. Тем, кто мечтали увидеть этот мир у своих ног, теперь придется поднимать его с земли. Строить заново.
Взрыв хохота за студенческим столом отвлек Снейпа от размышлений. Боунс и МакМиллан разыгрывали какую-то сценку сомнительного содержания, а остальные самозабвенно ржали, позабыв про ужин. Даже Малфой, полулежа на столе, стонал от смеха и утирал слезы краешком слизеринского галстука.
— Блин, люди, хорош уже, а? — это Уизли, изображает праведное возмущение между истерическими похрюкиваниями. — Дайте пожрать наконец!
— Рон! — это Грейнджер.
— Я! Уже восемнадцать лет как!
— И все о еде?
— Гермиона, ну ты сама подумай, ведь это просто прекрасно — поесть!
— Рон, ты даже не представляешь, как точно ты обрисовал расстановку сил в нашей компании. Твоя задача — есть, моя — думать.
— А чего тут думать? Есть надо!
— А я? — встрял Поттер, протирая очки. — Моя какая задача?
Грейнджер нашлась моментально.
— Спасать. Рона — от переедания, меня — от истощения.
Только тут Северус обратил внимание: Грейнджер не притронулась ни к мясу, ни к овощам, только отщипнула несколько кусочков булки, зато с жадностью пила сок, словно с похмелья. Неужели безумное «Золотое трио» уже успело где-то кирнуть? Могут, эти — могут. Они и раньше-то не отличались благопристойностью и уважением к общественному порядку. Теперь, после войны, вообще поля не видят.
Поттер стену в Подземельях разнес — как будто мало разрушений в замке… И ничего, даже глазом не моргнул. Как будто так и надо.
Уизли переставил в слизеринских комнатах всю мебель и неторопливо, методично перекрасил обивку и балдахины в красный цвет. Вроде мелочь, но слизеринцы обиделись. В баталиях за цвет мебели оказалась уничтожена большая часть самой мебели. А Уизли, когда взбешенная МакГонагалл потребовала объяснить происходящее, объяснил происходящее убийственно невозмутимо: «В ЗОТИ практикуемся!» Что характерно, все остальные, включая слизеринцев, дружно закивали, демонстрируя полное единение в этом вопросе. Минерва, впрочем, отреагировала адекватно — есть еще скипидар в клизме, как любит говорить Поппи. Получившая еще в юности заслуженную кличку «Ее Стервейшество», МакГонагалл нежно посоветовала не поделившим территорию недорослям до утра попрактиковаться в восстанавливающих чарах — в противном случае им придется практиковать маггловское столярное искусство.
Грейнджер заставила Малфоя без магии чистить камин. Эльфов, мол, и так в замке полторы штуки, они совсем из сил выбились. Причем заставила буквально: поглаживая его кончиком палочки по горлу, за полминуты убедила в облагораживающем воздействии физического труда. Малфой тогда ее палочку спокойно ладонью отвел (отцовская школа, Волдемортова муштра), но облагораживаться полез. Это грязнокровку Грейнджер можно было костерить во всю мощь бурной фантазии, а Героиню войны на хрен не пошлешь.
Героиня войны меж тем, видимо, почувствовала пристальный взгляд и обернулась к преподавательскому столу…
Если бы кто-нибудь вздумал потом напомнить Мастеру Зелий, как он застыл соляным столпом, не донеся до рта чашку с кофе, такой смельчак неминуемо закончил бы свое существование в лабораторной кладовой разложенным на ингредиенты. Ведь этот кто-нибудь не имел бы ни малейшего понятия, что увидел Северус Снейп в тривиально-карих и не самых обворожительных в Хогвартсе глазах.
Ни проблеска страха. Ни тени усталости.
Спокойствие и уверенность. Гордая воля с искринками дерзости, с огоньками раздражающего любопытства, жажды деятельности, неколебимой веры в себя и свои силы… Живые, живые, такие живые глаза среди выжженных страхом обреченных взоров.
Война уродует женщин. Но есть женщины, которых война… оживляет. Исключения из всех правил — женщины, чья неожиданно вспыхивающая красота кажется кощунством на фоне скорбного послевоенного убожества. Таких, наверное, викинги и называли валькириями.
Грейнджер давно уже отвернулась, потянувшись за очередной порцией сока, а Северус все сидел неподвижно, стараясь ухватить и додумать убегающую мысль… Грейнджер всегда была исключением. Даже неукоснительно соблюдая правила, она умудрялась под них не подпадать.
Магглорожденная — но при этом самая сильная ведьма своего поколения; зубрилка — но при этом умница; образцово-показательная скромница — но при этом пацанка и хулиганка под стать своим дружкам.
Всегда исключение. Из стайки ровесниц — по внешности и интересам, из компании ровесников — по полу и интеллекту… Если бы не удивительная жадность до знаний и дружба с Поттером, никто и никогда не обратил бы внимания на невзрачную грязнокровку Грейнджер. Но пришла война, прокатилась по девчонке жестче, грубее, ей досталось крепче, нежели всем ее сверстницам вместе взятым… и словно только этой грязи, боли, крови и мрака не хватало, чтобы птенец-замухрышка превратилась в гордую орлицу. Все ее таланты, знания и умения — все было востребовано, все шло на пользу дела, и это наполнило ее взгляд светом радости, готовности бороться и побеждать. Среди горя и лишений войны Грейнджер поднялась и расцвела — как всегда, дерзко, как всегда, наперекор. То, что убивало других,
