виноватым тоном выдала доктор. — Тут, простите, ни один врач уже на аборт не возьмет. Медицинских показаний для прерывания нет. А без них, знаете ли, можно и в тюрьму угодить.
По моей коже потянулись мурашки. Вдоль позвоночника потекла липкая холодная капелька пота. Вмиг стало нечем дышать.
И все это от одного страшного слова, произнесенного вслух.
«Аборт» — стучали эхом виски.
Я шумно сглотнула.
Докторица, будто почуяв мой страх, наседала:
— Вы поймите, у него ведь уже и ручки, и ножки есть. Сердечко бьется. Он уже там. Внутри вас. Все чувствует. Все понимает.
Мои глаза заполнились влагой.
Зачем она мне все это рассказывает?!
— Конечно, я вас понимаю, — продолжала она с легкой иронией в голосе, из чего я сделала вывод — ничего она не понимает. И вообще мне не верит. Думает, наверное, что я порезвилась с кем-то в пьяном угаре, а теперь удивляюсь. Но не объяснять же ей, что я спиртное не употребляю вообще! Сомнамбулизм никогда мне не был присущ! А свою голову я всегда держу в здравом уме!
— Но ребеночек это же чудо такое. Там уж дело десятое, как именно он появился…
Женщина ласково мне улыбнулась, от чего в уголках ее глаз появилась сеточка из мелких морщин.
Я поежилась, потому что до сих пор прокручивала слова в голове: «У него ведь уже и ручки, и ножки есть. Сердце бьется…»
— Погодите, — сглотнув сухую слюну, перебила. — Вы сказали… Он? Это… мальчик?
— Пока не понятно. На узи не показался. Но через неделю, другую пол точно сможем узнать, — ободрили меня.
И перед внутренним взором тут же встала картинка, как на меня глядит голубоглазая девочка. Почему именно девочка? И почему голубоглазая? У меня то глаза светло-карие…
А воспаленное воображение не унималось — крошка кряхтела, улыбалась, и тянула ко мне свои ручки. И смотрела так радостно, что у меня вмиг сжалось сердце.
Я подскочила со стула, схватила свою сумочку, и пулей вылетела из кабинета оставляя после себя сквозняк из свежего ветра.
Пульс шкалил в ушах, посетители клиники провожали недоуменными взглядами, пока я неслась по коридорам больницы.
Распахнув дверь, я буквально вывалилась на улицу, подставляя лицо порыву свежего весеннего ветра.
— Ручки, ножки, сердечко… — бормотала я себе под нос, уже не будучи так уверена в своем здравом смысле. — Как же так? Как же так?..
От резкого перепада температуры стекла моих очков запотели, и по тротуару я двигалась почти что на ощупь. Шла, словно зомби, размахивая руками. А в голове царил такой хаос, что я даже не догадалась снять и прочистить очки!
Брела и брела, не слыша и не видя вокруг никого. Слезы текли, душа фонтанировала коктейлем эмоций, которым моя сухая натура вообще не подвержена!
Пашка Скворцов — мой первый и единственный парень, еще с института называл меня черствой! Бездушной! Холодной!
А я не такая! Вовсе не черствая, а очень даже пылкая! Просто где-то в душе! Глубоко!
И вообще, считаю, что секс должен был быть лишь после свадьбы! Не сошлись мы с Пашкой во мнениях, и через полгода расстались. Я с головой в работу ушла, а он… Ну не знаю. Наверное нашел себе пылкую даму!
— Бедная, я бедная… — подвывала я на ходу, хлюпая носом. — Как же так вышло? Как так случилось?
Нет, то что я уже не смогу от ребенка избавиться — дело решенное. И не потому что аборт делать поздно, а потому что… Ну рука не поднимается просто. Гадкая врачиха права — он все чувствует, все понимает. Моё. Родное.
Я как глазки эти голубые представила — так и сдалась.
Но как же карьера? А жить мы где будем? С Иркой и Шляпкой на съемной квартире?
Чудом я добралась до этой самой квартиры, никого не сбив с ног, и не угодив под машину из-за своей слепоты. В прихожей скинула ботиночки с ног, хотя обычно аккуратно их ставлю на полочку. Скинула тренч, попыталась повесить, но промахнулась и он, мягко шурша, свалился мне под ноги.
— Ну и плевать! — Зло процедила я, да еще и ногой подопнула пальтишко. — Хочешь тут валяться на грязном коврике?! Да пожалуйста!
Шляпка важно уселась возле двери, смотря на меня с долей здравого скепсиса. Я сердито развернулась на пятках и пошла в свою комнату. Шляпка за мной.
— Ну что, пушистая, — вздохнула я, свернувшись калачиком на старой, скрипучей кровати. — Кажется, скоро нас ждет пополнение. Что делать-то будем?..
Пушистая прыгнула на кровать, и потоптавшись, безмолвно улеглась мне на живот. Любит она так лежать в последнее время. Принялась мурчать, как старый трактор.
— Да, ты права, — вздохнула я тяжко, почесывая подругу за ухом. — Что мне еще остается? Будем рожать.
1
Больше двух лет спустя…
— Мамь! — прокряхтела моя крошка, лупя огромными голубыми глазами по мне. — Тямь!
Я протянула руки к дочурке, и потерлась о ее щечки носом.
— Что, моя хорошая? Проголодалась? Ничего не болит? Как твой животик? — пощекотала малышку по пузику и она заливисто рассмеялась.
— Неть! — твердо выдала доченька.
— Машенька, беги уже, — подгоняла меня баба Нюра, наша соседка и по совместительству няня Катюши. — Опоздаешь ведь.
Я вскользь бросила взгляд на часы, не без сожаления отметив, что баба Нюра права — время не терпит.
— Ну всё, — сюсюкала с дочкой, передавая ее в заботливые руки соседки, — мамочке пора на работу. Мамочка там заработает денежку, и купит своей сладкой малышке что-нибудь вкусное. Да? Если конечно новый начальник не откусит мамочке голову за опоздание… Ам! — Испугала я дочку, и она вновь рассмеялась, рождая в моей душе тонну нежности.
Как же не хочется от нее уходить! Надышаться бы запахом дочки! Насмотреться бы в ее милые глазки — голубые-голубые, как чистое летнее небо без единого облачка! А у зрачка рыжие крапинки…
Полтора года в декрете пронеслись незаметно. Со старой фирмы мне без проблем выплачивали положенное пособие, и не тревожили даже. Но пришло время вновь покорять цифры и графики.
Хотя я все это время не сидела без дела — подрабатывала удаленно наемным бухгалтером в других компаниях, или помогала составлять декларации молодым предпринимателям. В общем, работы хватало! Да и дополнительный заработок нам с дочкой всегда руку грел. Не шиковали, конечно. Но с куска хлеба на воду тоже не перебивались.
Потихоньку копили на свое жилье, а пока ютились на съемной. Ирка под боком, когда нужно, помогла с малышкой. Баба Нюра, опять же. Ей я платила. Немного. Но все
