фразы вроде «как прошёл день».
Опять исчез с радаров. В очередной раз. И это исчезновение уже не кажется обычной рутиной. Способность вот так внезапно пропадать стала у Гурьева привычкой. И я не знаю, с чем это связано. Кирилл всегда прикрывается работой, какими-то срочными вызовами, внеплановыми дежурствами, заменами коллег. Но я чувствую, что он лукавит…
Муж всё чаще холоден. Всё меньше прикасается ко мне. Его рука, ещё недавно ложившаяся мне на талию с утренней нежностью, теперь скользит мимо, как будто боится прикасаться.
И в глазах Кирилла всё чаще пустота. Или не пустота, а что-то другое. Что-то, что принадлежит уже не мне…
Вспоминаю, как недавно обнаружила в его куртке женскую заколку. Маленькую. Металлическую. С запахом другого шампуня. Я тогда молча положила её в коробку с аптечкой. Словно спрятала чужую улику в своём доме.
Несколько раз слышала, как муж разговаривал по ночам. Шёпотом. В ванной.
Приглушённым голосом, иногда смеясь, с нежными интонациями, которых я давно уже не замечала.
Я не спрашиваю, потому что боюсь ответа. Или ещё страшнее — боюсь услышать ложь. Ведь я сразу пойму: врёт он или говорит правду.
Вечером после собрания готовлю курицу. На автомате натираю специями, запихиваю в духовку. Еда потеряла для меня вкус. Вино, оставшееся с прошлой недели, стоит в холодильнике, я даже не притрагиваюсь к нему. Зачем пить, если голова уже плывёт от неясных подозрений?
Кирилл возвращается поздно.
— Пациент тяжёлый, пришлось задержаться, — сообщает мимоходом, как будто заранее подготовился.
— У меня сегодня был на приёме Беркутов, — мой голос сухой, чуточку хриплый.
— И как он? Нёс какую-то чушь, когда в себя пришёл. Говорил, что ему срочно нужно поговорить с моей женой. Откуда-то знал, что ты психотерапевт в нашей клинике.
Кирилл избегает моего взгляда. Беспечность в голосе кажется выученной. Слишком ровно и спокойно рассуждает о странных вещах.
Открываю карты:
— Он сказал, что видел меня. Там. На границе между жизнью и смертью. И он знал, что я плакала. Что у меня случилась беда.
Кирилл замирает. Бутылка, которую достал из холодильника, в его руке дрожит. Но он тут же делает глоток.
— Милен, это... игры подсознания. Ты же специалист, понимаешь, что умирающие видят то, что хотят видеть.
Меня совершенно не устраивает это объяснение. Я ещё больше хочу разобраться в происходящем.
— Он не мог видеть меня. Никогда не знал, как я выгляжу. Ему никто не говорил, где я работаю.
Кирилл молчит. Потом тихо произносит:
— Ты себе что-то напридумывала. Повелась на его фантазии? Попала под гипноз?
— Кирилл, а я и не говорю, что Беркутов — причина моих мыслей, — шепчу побелевшими от страха губами. Кажется, больше не получается молчать и всё носить в себе.
— Я просто чувствую, что ты исчез из моей жизни. Уже давно. Отдалялся постепенно. Каждый день по миллиметру. Как будто ушёл от меня к другой…
Он отворачивается. Садится за стол, отрезает себе кусок курицы, кладёт на тарелку и начинает есть.
— Милен, ты устала, вот и фантазируешь, — легко уходит от темы разговора.
Не отвечаю. Смотрю, как он ест, пьёт вино. И молчу.
Но моё сердце больше не молчит. Оно кричит, пока беззвучно.
А за окном дождь всё льёт и льёт. И настырно стучит в стекло, как будто хочет его разбить и смыть моё предчувствие беды, стоящей на пороге…
Глава 3
Истина всегда лежит на поверхности.
Мы просто смотрим в другую сторону.
Не иду, а плыву по улице, сжимая в руке зонт, который давно перестал спасать от хлёстких капель.
Ноги сами несут меня, как будто кто-то внутри ведёт — настойчиво, молча, но уверенно. Убеждаю себя, что просто решила пройтись перед встречей с пациентом. Как ещё объяснить мою прогулку в обеденный перерыв под проливным дождём?
Случайно сворачиваю не туда и внезапно оказываюсь возле ресторана, куда Кирилл однажды меня приглашал.
За витриной светло. Жёлтый тёплый свет струится из потолочных светильников. Люди за столиками улыбаются. Кто-то обедает, кто-то просто забежал спрятаться от дождя и выпить кофе.
И посреди всего — он. Кирилл. Мужчина, которого я когда-то считала своей опорой, надёжной крепостью, единственным и любимым мужчиной.
Короткий ёжик густых тёмных волос и голубые глаза. В моменты спокойствия становятся мягкими, почти мальчишескими. В минуты радости на его щеках появляются ямочки. Эти ямочки когда-то заставили моё сердце биться быстрее. Сейчас они режут, как лезвие, когда я вижу его улыбку, адресованную другой.
* * *
И она. Молодая. Красивая. Длинные светлые локоны, чистое, без макияжа, нежное юное лицо, платье цвета морской волны. Она смеётся, наклоняясь к нему слишком близко и положив руку на его ладонь. А он не отстраняется. Кирилл улыбался ей — так, как улыбался мне только в первые годы брака, когда мы любили друг друга до беспамятства. Той самой лёгкой, небрежной улыбкой, от которой у меня когда-то сжималось сердце.
Сначала на меня накатывает оцепенение, а потом физическая боль. Грудь сдавливает так, что я инстинктивно хватаюсь за край невысокого кованого забора, чтобы не упасть. Кажется, внутри что-то оборвалось. Или сгорело. В одно мгновение.
Смотрю не двигаясь. Не дыша. Пока та, чужая, наклоняется и касается губами щеки Кирилла. Он не отшатывается. Напротив… касается рукой её спины и притягивает к себе, а затем жадно целует в губы.
Отворачиваюсь. Не могу на это больше смотреть.
Руки дрожат. Внутри такая боль, будто меня ударило током и выжгло все органы.
Зонт выворачивает ветром, но я этого даже не замечаю. Просто иду вперёд. Куда — неважно.
Главное — подальше отсюда. От этой играющей огнями витрины. От их довольных, светящихся лиц. От предательства.
Позже, дома, долго стою под душем. На пепелище моих воспоминаний и надежд образовался лёд.
Горячая вода жжёт кожу, но внутренний холод не отступает. Перед глазами то и дело всплывают детали: взгляд мужа, тонкие пальцы, аккуратные ногти любовницы, как она смеётся, закидывая голову. Эти мелочи разъедают разум. Отравляют душу, как плесень, портящая белую скатерть.
Когда Кирилл возвращается домой, за окном уже темно. Он пахнет табаком и дорогим парфюмом. Тем самым, что был на женской заколке.
— Ты поздно, — говорю не оборачиваясь.
— Да, — голос ровный, как будто сегодня ничего не произошло. — Задержались. Консилиум.
Молчание тянется тяжёлой, вязкой нитью.
— А потом? После консилиума? — спрашиваю тихо, ставлю на стол тарелку с ужином.
Пауза. Время застывает безмолвной завесой.
— Что ты хочешь этим сказать?
Поворачиваюсь. Глаза сухие. Боль в груди — за гранью слёз.
— Кирилл, я
