себя живым.
Я долго молчу, перевариваю всё, что мне рассказали. Понимаю, что человек пустил на закрытую территорию. Вряд ли он ещё кому-то рассказывал эти факты.
Осознав, что наша встреча неслучайна, делюсь догадкой:
— Мирон, мы притянулись на похожие травмы…
Мужчина кивает. Он тоже это понял.
— Да, у нас похожая обида, одна и та же боль. После службы я не верю в совпадения.
— А во что веришь?
Мне нужна какая-то зацепка, чтобы вернуть себе нормальную жизнь. Вылезти со дна ямы, в которую упала.
— Верю в помощь высших сил. Если ты живёшь по совести, они тебя не оставят, — он накрывает мою руку своей. Ладонь сухая и тёплая. Ощущаю себя в коконе заботы и внимания, расслабляюсь и впитываю нежность прикосновения.
— Мирон, а ты не боишься? — спрашиваю несмело, и в этом вопросе было всё: страх быть отвергнутой, страх снова довериться.
— Конечно, боюсь.
Беркутов даже не думает притворяться. Он передо мной полностью открыт, позволяет увидеть его уязвимость.
— Но ещё больше я боюсь упустить шанс. Потому что мне тебя «дали», когда я готов был уйти за грань. Но увидел тебя и остался. Понял, что ты мой шанс на счастье. Простое человеческое счастье, которого у меня почти никогда не было.
Впервые за долгое время я позволяю себе закрыть глаза прямо при человеке. Потому что рядом с ним можно было не держать спину прямо, можно расслабиться, можно довериться и снова начать ровно дышать...
Глава 10
Настоящая близость рождается после того,
как падают стены и остаются слёзы.
Развод становится каким-то незаметным штрихом. Кирилл присылает смс: «Нас развели, можешь забрать свидетельство». Оказалось, моё присутствие в загсе вовсе не обязательно.
В тот вечер я возвращаюсь домой поздно. День тяжёлый, мы долго сидим с Мироном в кафе и беседуем на разные темы. Я мечтаю о тишине, о тёплой ванне с маслом лаванды, об уютном пледе и книге, которая заставит забыть об одиночестве в доме. О том, что меня бросили…
Вхожу в квартиру и не сразу понимаю, что что-то не так. Воздух другой. Тёплый, как будто кто-то согрел его своим присутствием.
На вешалке висит куртка, сумка стоит у стены, в кухне горит свет.
Арина.
Она сидит за столом, скрючившись и сжимая чашку в дрожащих пальцах. Глаза покраснели, лицо уставшее.
Это уже не та девочка, что уехала с гордо поднятой головой и презрением во взгляде.
Не та дочь, что вонзила матери нож в спину и холодно провернула рукоять.
Передо мной сидит девочка, от которой за версту фонит чувством вины и стыдом. Она прячет глаза, сжимается в комок, распадается на атомы, мечтает исчезнуть.
Останавливаюсь в дверях и понимаю, что у меня внутри нет больше на неё злости. Каким-то невероятным образом Беркутов вылечил меня от ненависти и обиды.
Хотя нет, обида осталась, но уже так мало, что это практически незаметно.
— Ты вернулась? — спрашиваю спокойно, будто дочь выходила в магазин за хлебом.
Арина кивает. Молчит. А потом громко всхлипывает.
— Мам, я не знала, что это будет так… тяжело.
Голос срывается, словно она долго сдерживала слёзы.
— Я думала, что потеряю и подругу, и отца. Начну ревновать, а потом… ненавидеть. Обоих!
Дочь плачет, но я не бросаюсь её утешать. Пусть выговорится. Сбросит этот груз с души.
— Вроде ничего не изменилось, но потом… потом Катя начала приносить папе тапки, греть их на батарее перед его приходом. Неумело готовить, но так стараться… Будто он единственный человек в её жизни. Постоянно его трогать, прижиматься, целовать…
Сажусь напротив, боясь спугнуть. Сейчас я и мама, и психолог.
— Мне казалось, я смогу привыкнуть. Но я захожу в комнату, а она сидит у папы на коленях. Он ей объясняет что-то, глядя в планшет. А я? Меня словно нет рядом. И папа, он краснеет, когда Катя лезет к нему. Он меня стесняется. Я им мешаю!
Арина дрожит. Я слушаю.
Сердце сжимается с каждым сказанным словом от жалости к дочери. Какой же глупой, гордой, слепой она была. Не понимала, как это ранит — когда тебе находят замену.
Зато теперь узнала весь спектр переживаний. Знает, какого это — чувствовать себя лишней…
— Мам, можно, я останусь. Мне некуда больше идти… — тихо и виновато. Но я понимаю, как нелегко ей далась эта просьба.
— Конечно, Арина, — шепчу. — Это твой дом, тебя всегда здесь ждут.
Дочь поднимает глаза. В них столько боли и облегчения, что я не выдерживаю, поднимаюсь, она тоже встаёт мне навстречу. Я обнимаю свою девочку. Гордую, глупую, непокорную, но мою.
Арина зарывается лицом в её плечо и плачет.
— Прости меня, мам, — выдыхает сквозь слёзы. — За всё. За то, что не говорила тебе про них. За то, что ушла. За то, что позволила… ей… войти в нашу жизнь.
Боже, это такое счастье, когда ты видишь, как смягчается каменное сердце. Как человек возвращается к нормальным ценностям, начинает чувствовать свою совесть.
— Милая, я тоже прошу у тебя прощения за то, что была рядом, и в то же время далеко. За то, что слушала всех, кроме тебя. За то, что не заметила, как ты взрослеешь, как ждёшь моего взгляда, слова, тепла… Прости, я была плохой матерью.
— Ты не была плохой… — Арина вскидывает голову. — Ты просто хотела дать мне всё по максимуму в материальном плане, а я этого не понимала.
Мы сидим долго, не отпуская друг друга. И в этот момент я понимаю: даже когда сердце долго молчит, у него всё ещё есть голос.
И он зовёт заблудившуюся душу домой…
Глава 11
Сильная женщина плачет в объятиях того,
кто не требует от неё силы.
Обычно я держусь. Не плачу, не срываюсь, не позволяю себе даже мысли о том, чтобы быть уязвимой. Но в тот день стены моей профессиональной крепости рухнули.
Пациент. Молодой мужчина. Двадцать семь лет. Вчерашний сеанс.
Я говорила ему, что есть смысл жить дальше. Что темнота — не вечна, это пройдёт, впереди обязательно есть свет.
А сегодня утром его нашли мёртвым. Резаные вены, холодное тело и несколько строчек отчаяния, в которых не было обвинений. Только молчаливая просьба: «Простите. Не смог».
В больнице организуют внутреннее расследование. Комиссия. Документы. Сомнения. Подозрения. Профессиональная ответственность — это не просто слова в клятве, это кандалы.
Я всё подписала, выслушала, кивнула, что со всем согласна.
Держалась.
До вечера.
Когда вышла из дверей клиники, меня уже ждал Мирон.
Будто
