почувствовал, что я на пределе. Без лишних слов, только взглядом спросил, и я качнула головой. Открыл пассажирскую дверь и я села.
— Поехали ко мне? — тихо предложил.
Не ответила, но и не отказалась.
Квартира Беркутова такая же, какой он сам: простая, спокойная, почти аскетичная.
В прихожей военная куртка, на кухне запах кофе и сигарет.
Мирон ставит чайник, заваривает какой-то травяной сбор. Смотрю вопросительно:
— Друг с Алтая присылает. У него отец травник, лечит нас всех, у кого со сном и нервами проблемы.
Подхожу к окну, и слёзы наконец получают разрешение пролиться. Они беззвучно текут по её щекам беззвучно.
Беркутов подходит сзади, кладёт руки на плечи.
Я сдавленно рассказываю ему о том, что произошло. Он целует меня в затылок:
— Ты не виновата. Ты делала всё, что могла.
— Я врач, Мирон. Я должна была… понять. Предложить стационар, поменять препараты. Как-то спасти!
Голос срывается. Чувство вины ржавчиной грызёт изнутри. Ком в горле царамает миндалины.
— А я его не услышала. Не удержала. Как я теперь смогу дальше работать? Как смотреть в глаза другим?
Мужчина разворачивает меня к себе и обнимает. Даёт возможность прижаться к крепкой груди и опереться на него:
— Милена, если бы не ты, он ушёл бы раньше, — спокойно возражает мне. — Бывают моменты, когда душа уже сделала выбор. А ты была рядом до последнего. Ты не Бог. Ты человек.
— Мне никогда не было так страшно… — шепчу, поднимая глаза. — Я не знаю, как бы я без тебя пережила это всё.
Беркутов проводит пальцем по моей щеке. А потом целует. Осторожно. Будто пробует мои губы на вкус.
Не сопротивляюсь. Тянусь к этому теплу, как к последнему спасению.
Наша близость вначале медленная, глубокая, искренняя, постепенно перерастает в страсть. Я понимаю, как долго Мирон себя сдерживал, боялся меня спугнуть. А сейчас это желание, жажда обладания, обрушились на меня со всей силой.
После мы лежим рядом. Его рука на моей спине. Мои пальцы в его ладони.
— Спасибо, — шепчу, улыбаясь и растворяясь в сиянии его глаз.
— За что?
— За то, что поддержал, не отвернулся, не позволил снова упасть на дно.
Мирон целует меня в висок и обещает:
— Милен, я тебя больше не отпущу. Всегда буду рядом. Ты нужна мне…
И нас снова затягивает вихрь страсти. Беркутов и нежен, и груб одновременно. Пламя и лёд, свет и тьма, переплавленные в этом человеке в единую субстанцию дают мне право думать, что я тоже смогу стать такой.
Стойкой, несгибаемой, свободной, сильной.
Хотя…
Может мне это теперь и не нужно, если рядом будет такой мужчина?..
А он ведь обещал быть…
Глава 12
Свобода — это не уход,
а выбор остаться там, где тебя видят настоящей
Утро в квартире Беркутова не такое тихое, как у меня дома. Чувствую себя здесь желанной, но всё же гостьей. Мирон уже на кухне, варит кофе, одетый в простую серую футболку.
Бесшумно останавливаюсь в дверях и наблюдаю за мужчиной. Такое ощущение, что мы знакомы тысячу лет. А может, так и есть? Родные души, что следуют друг за другом из одного воплощения в другое, проигрывая разные роли: друзья, любовники, супруги…
Мирон оборачивается.
— Садись, — выдвигает стул и ставит передо мной чашку с дымящимся напитком. — Я за сливками сходил, пока ты спала. И вот, свежие булочки с корицей и круассаны.
Я доливаю в чашку сливки и разворачиваю пакет с ароматной выпечкой. Нотки корицы растекаются по кухне уютным облачком. Солнечный луч прорывается в окно и слепит меня так, что зажмуриваюсь и улыбаюсь.
Беркутов стоит и не сводит глаз. Взгляд ласкающий, трогающий кожу и пускающий по ней искорки удовольствия.
— Милен, останься у меня, — говорит просто. — Останься насовсем.
Не сразу понимаю, о чём речь. Я не привыкла к такой прямоте, оголённой правде. В его голосе нет ни игры, ни страха. Он просит от сердца. Озвучивает свою самую сильную потребность.
— Ты хочешь, чтобы я… осталась здесь жить?
Беркутов кивает. Скрещивает руки на груди и опирается спиной о дверцы шкафов.
— У меня своё охранное агентство. Ребята надёжные, бывшие военные. Мы не бедствуем. Если ты решишь уйти из клиники — уходи. Захочешь — откроешь частную практику. Или вообще… ничего не делай. Просто будь со мной рядом.
Сглатываю неловкость, смотрю на него и не могу понять, как этот мужчина, суровый, молчаливый, почти угловатый, может излучать столько тепла.
Он ведь так и не сказал мне «люблю». Не называл как-то ласково, нежно. Но в его взгляде любви больше, чем в сотне слов и обещаний, произнесённых когда-то моим мужем, забытых и нарушенных.
— Ты очень мало говоришь, Мирон… — смущённо отвечаю.
Он пожимает плечами и доливает кофе в свою чашку.
— Слова — это лишнее, они часто мешают. Главное то, что ты делаешь, а не говоришь, — отпивает глоток, а я смотрю и не могу отвести глаза от этого грубого, словно высеченного из скалы лица. Мощного квадратного подбородка. Запястий, перевитыми жгутами вен. Тёмных волос, торчащих из выреза футболки и покрывающих его руки.
Как он верно сказал: имеет значение только то, что ты делаешь. Поступки.
Беркутов продолжает:
— Но если нужно вслух… Милена, я не отпущу тебя, если ты сама не уйдёшь. Я с тобой не ради жалости, не из принципа. Я… люблю, по-своему. Может, грубо, неумело, не так красиво и романтично, как тебе хотелось бы, но зато надёжно. Навсегда.
Подхожу к этому невероятному мужчине и касаюсь его руки. В этой коже, обветренной, натянутой на сухие жилы, больше настоящего, чем в десятке изысканных ухаживаний. НЕ хочу отвечать словами, просто целую его в подбородок, прижимаюсь к груди и обнимаю за талию.
Мне так спокойно и надёжно рядом с ним, как не было никогда в жизни.
Мирон отвозит меня на работу. Останавливается перед проходной.
— Позвони, когда за тобой приехать.
Усмехаюсь:
— Вообще-то, интуиция тебя ни разу не подводила и без моих звонков.
Беркутов открывает пассажирскую дверь, помогает мне выйти, а потом прижимает к себе и жадно целует в губы. Будто ему мало было этой бессонной ночи. Жажда никуда не ушла, она разгорелась ещё сильнее.
Отстранившись, улыбаюсь так, что болят щёки. Делаю несколько шагов к проходной и чувствую на себе чужой пристальный взгляд.
Кирилл. Он стоит у входа и разговаривает с коллегой. Он всё видел и всё понял.
В наших с ним взглядах столкнулось прошлое и настоящее. Зрачки Гурьева расширяются от шока. Он не ожидал. Не верил, что
