сказала: переезжаю. Папа снял квартиру. С завтрашнего дня буду жить у него.
Ноги подкашиваются,
и я сажусь на стул, чтобы не упасть. Это как удар в спину, которого совсем не ждёшь. Грудь она мне уже разворотила, скрывая грязный секрет отца, а теперь решила добить…
— Ты не можешь… — мой голос срывается. — Ты же видишь, что со мной… Мне плохо. Одиноко. Я думать не могу про то, что случилось. Ночами не сплю…
— Мне тоже плохо, мама! — взрывается дочь. — Только ты этого не замечаешь! Как не замечала всё эти годы! Тебе всегда было важнее, кто у тебя на приёме, чем те, кто ждёт тебя дома. Пациенты, проблемы других людей… Пока ты спасала других, ты теряла нас с папой.
Смотрю на дочь, самого родного и любимого человека, и кровь стынет в жилах от несправедливости. В глаза стоят слёзы, горло сжал спазм так, что едва могу говорить:
— Арин, я работала ради нас. Ради семьи. Ради тебя!
Но моя девочка не знает жалости. Она неумолимо толкает меня в пропасть:
— Нет, мама. Работала ты исключительно РАДИ СЕБЯ. Ради того, чтобы чувствовать, что ты незаменима. Великая спасительница. Только вот рядом с тобой мы с папой чувствовали себя лишними.
Закрываю лицо руками, чтобы она не видела моих слёз.
Боже, я наивно думала, что это дочь будет плакать и просить прощения, а оправдываться приходится мне:
— Я просто хотела, чтобы вы гордились мной и у нас были деньги. Чтобы папа не брал дополнительные дежурства, мог ездить на конференции, профессионально расти, а не закрывать наши базовые потребности…
Дочь говорит немного тише:
— А я не хотела этих денег. Я хотела, чтобы ты была рядом со мной, разговаривала, интересовалась моей жизнью. Видела и слышала МЕНЯ, а не своих пациентов!
А сейчас… ты даже не заметила, что я больше не улыбаюсь. Я ведь, как и ты, разрываюсь изнутри, потому что наша семья разрушена. А ты только ходишь рядом как призрак и жалеешь себя. Нянчишь свою обиду, живёшь в пустоте и не замечаешь, что я ещё здесь. Рядом. Я — твоя дочь.
Мне так плохо, как не было даже тогда, когда я увидела Кирилла с любовницей. Плечи трясутся от тихого, сдержанного плача. Чувствую, как я падаю всё глубже в бездну вины. Она заполняет темнотой каждую клеточку тела. Меня тошнит от самой себя. Обида шепчет: «Такие, как ты, не должны жить!»
Боже, я ведь столько раз помогала пациентам избавиться от подобных травм. Перестать наказывать себя, разрушать, лишать жизни. А сейчас сама иду по проторенной дороге. Знаю конечный пункт, но не могу остановиться…
Арина стоит в дверях, держа чашку двумя руками. Взрослая, далёкая, незнакомая.
Взгляд холодный, равнодушный и какой-то… брезгливый, что ли. Словно я ей не мать, а чужая неприятная женщина.
— Я не навсегда ухожу, — роняет растерянно. — Просто… мне нужно пожить подальше от тебя, мама. Прости, если можешь.
Она разворачивается и уходит в свою комнату. И в этом молчании, что осталось после разговора, больше боли, чем в любой громкой ссоре.
Впервые за много лет я не знала, как исправить ситуацию. Что мне сделать, чтобы вернуть дочь и при этом не перестать уважать себя?
Я по-настоящему чувствую себя виноватой.
Глава 9
Иногда мы находим друг друга,
потому что в нас фонит одна и та же рана
Беркутов продолжает встречать меня после работы на парковке клиники. Не каждый день, но всё чаще. Его машину я уже начинаю выглядывать на автомате. Музыка звучит приглушённо, в салоне витает запах кофе.
Мирон, улыбаясь, открывает дверь, и это молчаливое движение становилось ритуалом. Я не спрашиваю, зачем он приезжает. Мы не говорим на эту тему.
Иногда едем молча. Иногда он задаёт простые вопросы: как прошёл день, много ли было пациентов, не устала ли сегодня. В его голосе нет навязчивости, только искренний интерес.
Почти каждый раз мы останавливаемся у небольшого кафе, где подают лучший облепиховый чай и тёплый пирог с клюквой. Наслаждаемся уютной атмосферой, которая постепенно стирает из моей памяти неприятную сцену с Кириллом и Катей.
Сегодня я впервые ступаю на тонкий лёд и проявляю смелость, решаюсь обсудить наши отношения:
— Ты… слишком внимателен ко мне, — опускаю взгляд в стеклянную кружку с чаем и наблюдаю за островком пены, целующим края. — Не понимаю зачем.
Мирон отвечает не сразу. Делает глоток кофе, потом говорит:
— Потому что хочу. И могу. Потому что ты мне нравишься, Милена.
Чуть заметно улыбаюсь, впервые за последнее время, но уверена — он видит в моих глазах грусть. Я совершенно не готова к флирту или чему-то большему. Слишком больно чувствовать, что тебя предали, отвергли, близкие люди вычеркнули из своей книги жизни, как лишний персонаж.
— Моя дочь переехала к отцу, — слова слетают с губ непроизвольно. Хочется с кем-то разделить свою боль. Кажется, что так станет легче.
Он не перебивает, ждёт продолжения.
— Я не держала её. Хотела удержать, но… язык не повернулся. Она сказала, что мне всегда было важнее чужое горе, чем своё. Что я её не вижу, не слышу, вечно «в работе». — усмехаюсь горько, поражаясь своей откровенности. — А я ведь думала, что делаю всё ради неё.
— А она этого не поняла, — подводит итог Беркутов.
Киваю, опуская глаза:
— И теперь мне так тяжело… Я виню себя за то, что жила неправильно. Была плохой матерью и женой. И это чувство меня… убивает.
Мужчина ставит чашку на стол.
— Когда я был в Чечне… — начинает свой рассказ, глядя прямо в глаза. — Моя жена… Она просто ушла. Забрала сына и уехала к своим родителям в Израиль. Без звонков, без объяснений. Только записку на столе оставила: «Я просто устала тебя ждать...»
Пауза. Долгая. Вижу, как сильному мужчине нелегко признавать свою слабость.
— Сын… Он перестал звонить. Словно забыл меня. Я знал, где они, но не пытался связаться. Потому что… почувствовал себя лишним. Виноватым. Хоть и не знал — за что именно. Это был не просто развод. Это было… как будто тебя выбросили за борт, избавились от балласта.
Слушаю затаив дыхание. Голос ровный, но в каждой фразе боль, сопровождающая его годами.
— Сначала винил её. Потом себя. Потом просто замолчал, застыл, заморозился. Надолго.
Смотрю на Мирона и понимаю все его чувства, потому что в настоящий момент проживаю то же самое.
— А сейчас? — осторожно спрашиваю.
— Сейчас? — он улыбается едва заметно. — Сейчас я сижу с тобой, и впервые за много лет чувствую
