совершенно непрозрачна, и за несколько минут на дне стакана образуется осадок толщиной в дюйм. Река сейчас была полноводной; но когда мы спускались по ней осенью, уровень сильно упал, и все секреты её коварных мелководий предстали взору. Было страшно видеть мёртвые и сломанные деревья, густо уставившие дно, как военное заграждение, прочно вмурованные в песок и все указывающие вниз по течению, готовые пронзить любой несчастный пароход, который в полную воду пройдёт над этим опасным местом.
Через пять или шесть дней мы начали замечать признаки великого движения на запад, происходившего тогда. Группы эмигрантов с палатками и фургонами стояли лагерем на открытых местах у берега, направляясь к общему месту сбора в Индепенденсе. В дождливый день, ближе к закату, мы достигли пристани этого местечка, расположенного в нескольких милях от реки, на самой окраине Миссури. Картина была характерной, ибо здесь, как на ладони, представали самые примечательные черты этого дикого и предприимчивого края. На илистом берегу стояли тридцать или сорок темнокожих, раболепного вида испанцев, тупо уставившихся из-под своих широких шляп. Они были приписаны к одной из компаний, торговавших с Санта-Фе, чьи фургоны теснились на берегу выше по течению. Посреди них, прикорнув у тлеющего костра, сидела группа индейцев из отдаленного мексиканского племени. Один или два французских охотника из гор, с длинными волосами и в одежде из оленьей кожи, разглядывали пароход; а на бревне неподалеку сидели трое мужчин с ружьями на коленях. Первый из них, высокий, крепкого сложения мужчина со светлыми голубыми глазами и открытым, умным лицом, мог бы служить прекрасным олицетворением той породы беспокойных и отважных пионеров, чьи топоры и ружья проложили путь от Аллеган до западных прерий. Он направлялся в Орегон, вероятно, более подходящее для него поле деятельности, чем любое, что осталось по эту сторону великих равнин.
Рано следующим утром мы достигли Канзаса, примерно в пятистах милях от устья Миссури. Здесь мы высадились и, оставив наше снаряжение на попечение моего доброго друга полковника Чика (чьё бревенчатое жилище заменяло трактир), отправились в фургоне в Уэстпорт, где надеялись раздобыть мулов и лошадей для путешествия.
Стояло необычайно свежее и прекрасное майское утро. Пышные и буйные леса, сквозь которые вела нас скверная дорога, были залиты ярким солнечным светом и оживлены множеством птиц. По пути мы нагнали наших недавних попутчиков, индейцев Канза, которые, разодетые во все свои лучшие наряды, бодро шагали домой; и какими бы они ни казались на борту парохода, в лесном пейзаже они являли собой очень яркую и живописную деталь.
Уэстпорт был полон индейцев, чьи лохматые пони десятками были привязаны вдоль домов и заборов. Сауки-и-Фоксы с выбритыми головами и раскрашенными лицами, Шауни и Делавары, развевающиеся в ситцевых платьях и тюрбанах, Вайандоты, одетые как белые люди, и несколько жалких Канза, закутанных в старые одеяла, бродили по улицам или слонялись туда-сюда между лавками и домами.
Стоя у дверей трактира, я увидел на улице примечательную внешне личность. У него было румяное лицо, украшенное обрубками щетинистой рыжей бороды и усов; на одной стороне головы красовалась круглая шапочка с шишечкой на макушке, какие носят иногда шотландские рабочие; его пальто было неопределённой формы и сшито из серого шотландского пледа с бахромой, свисающей повсюду; на нём были штаны из грубого домотканого сукна и подбитые гвоздями башмаки; и для полноты образа в уголке рта у него была зажата маленькая чёрная трубка. В этом странном наряде я узнал капитана К. из британской армии, который вместе со своим братом и мистером Р., английским джентльменом, отправлялся на охотничью экспедицию через континент. Я видел капитана и его спутников в Сент-Луисе. Они уже некоторое время находились в Уэстпорте, готовясь к отъезду и дожидаясь подкрепления, поскольку их было слишком мало, чтобы пускаться в путь в одиночку. Они могли бы, правда, присоединиться к какой-нибудь из партий эмигрантов, которые как раз собирались выступить в Орегон и Калифорнию; но они не выказывали большого желания иметь какие-либо связи с «кентуккийскими парнями».
Капитан стал уговаривать нас объединиться и отправиться в горы вместе. Мы тоже не испытывали большей симпатии к обществу эмигрантов, поэтому сочли предложение выгодным и согласились. Наши будущие попутчики обосновались в маленьком бревенчатом домике, где мы застали их окруженных со всех сторон сёдлами, сбруей, ружьями, пистолетами, подзорными трубами, ножами – словом, всем своим полным прерийным снаряжением. Р., заявлявший о склонности к естественной истории, сидел за столом, набивая чучело дятла; брат капитана, ирландец, сращивал на полу лассо, так как был моряком-любителем. Капитан с большим самодовольством показывал различные предметы их экипировки. «Видите ли, – сказал он, – мы все бывалые путешественники. Я убежден, что ни одна партия никогда не выходила в прерию лучше снаряженной». Нанятый ими охотник, угрюмого вида канадец по имени Сорель, и их погонщик мулов, американец из Сент-Луиса, слонялись неподалеку от постройки. В маленьком бревенчатом загоне рядом стояли их лошади и мулы, отобранные капитаном, который был отличным знатоком.
Заключив союз, мы оставили их завершать приготовления, а сами старались ускорить свои, насколько это было возможно. Эмигранты, к которым наши друзья питали такое презрение, расположились лагерем в прериях в восьми или десяти милях отсюда, числом тысяча или более, и новые группы постоянно выходили из Индепенденса, чтобы присоединиться к ним. Там царил большой беспорядок: они проводили собрания, принимали резолюции и вырабатывали правила, но не могли договориться о выборе командиров, которые повели бы их через прерии. Однажды, располагая свободным временем, я поехал верхом в Индепенденс. Город был переполнен. Множество лавок возникло, чтобы снабжать эмигрантов и торговцев из Санта-Фе всем необходимым для путешествия; и из дюжины кузниц доносился непрерывный стук и лязг, где чинили тяжелые фургоны и подковывали лошадей и волов. Улицы кишели людьми, лошадьми и мулами. Пока я был в городе, через него прошел караван эмигрантских фургонов из Иллинойса, направлявшийся присоединиться к лагерю в прериях, и остановился на главной улице. Из-под пологов фургонов выглядывало множество здоровых детских мордашек. Кое-где на лошадях сидели дородные девушки, прикрывая свои загорелые лица старыми зонтами или когда-то яркими, а теперь жалко полинявшими парасолями. Мужчины, очень степенного вида сельские жители, стояли возле своих волов; и, проезжая мимо, я заметил трёх старичков, которые, держа в руках длинные кнуты, с жаром обсуждали доктрину возрождения. Впрочем, не все эмигранты таковы. Среди них есть и самые отъявленные отверженные в стране. Мне часто приходилось ломать голову, пытаясь угадать различные побуждения, движущие этой странной миграцией; но каковы бы они ни были – безумная надежда на лучшую жизнь, желание сбросить оковы закона и общества или просто беспокойство, – несомненно то, что многие горько раскаиваются в этом путешествии и, достигнув земли обетованной, бывают счастливы убраться оттуда.
В течение семи или восьми дней мы почти завершили свои приготовления. Тем временем наши друзья закончили свои и, устав от Уэстпорта, сообщили нам, что выступят вперёд и будут ждать у переправы через Канзас, пока мы не подтянемся. Соответственно, Р. и погонщики мулов отправились вперед с фургоном и палаткой, в то время как капитан с братом, а также Сорель и присоединившийся к ним траппер по имени Буавер двинулись вслед со стадом лошадей. Начало путешествия было зловещим: капитан отъехал от Уэстпорта едва ли на милю, гордо возглавляя свою партию и ведя на поводу предназначенного для охоты на бизонов коня, как налетела страшная гроза и промочила всех до нитки. Они поспешили дальше, чтобы достичь места примерно в семи милях, где Р. должен был приготовить лагерь для их приёма. Но этот благоразумный человек, увидев приближение грозы, выбрал укрытую лесную поляну, где поставил палатку и попивал чашечку кофе с удобством, пока капитан скакал под дождём в поисках его. Наконец гроза утихла, и зоркий траппер сумел отыскать его палатку: Р. к этому времени уже допил кофе и сидел на бизоньей шкуре, попыхивая трубкой. Капитан был одним из самых невозмутимых
