прошедшим ураганом. За их крайней чертой сквозь ветви проглядывали мутные воды Миссури, мощно катящиеся у подножия лесистых склонов ее дальнего берега.
Вскоре тропа свернула вглубь суши; и, пересекая открытый луг, мы увидели перед собой на возвышении группу построек, окруженную толпой людей. Это были склад, дом и конюшни заведения торговца с Кикапу. Как раз в тот момент, случайно, его осаждала половина индейцев поселения. Они привязали своих жалких, запущенных пони десятками вдоль заборов и хозяйственных построек и либо слонялись вокруг, либо толпились в торговом доме. Здесь были лица различных цветов: красные, зелёные, белые и чёрные краски, причудливо смешанные и расположенные на лице в разнообразных узорах. Ситцевые рубахи, красные и синие одеяла, латунные серьги, ожерелья из вампума появлялись в изобилии. Торговец был голубоглазым, открытым мужчиной, который ни в манерах, ни во внешности не проявлял грубости, свойственной фронтиру; хотя в данный момент он был вынужден держать рысий глаз на своих подозрительных клиентах, которые, мужчины и женщины, взбирались на его прилавок и усаживались среди его ящиков и тюков.
Сама деревня была недалеко и достаточно иллюстрировала состояние её несчастных и опустившихся обитателей. Представьте себе маленький быстрый ручей, петляющий по лесистой долине; иногда полностью скрытый под бревнами и упавшими деревьями, иногда вырывающийся наружу и расширяющийся в широкий, чистый омут; и на его берегах, в маленьких уголках, расчищенных среди деревьев, миниатюрные бревенчатые домики в полном запустении и упадке. Лабиринт узких, загроможденных тропинок соединял эти жилища друг с другом. Иногда мы встречали заблудшего теленка, свинью или пони, принадлежащих кому-то из жителей, которые обычно лежали на солнце перед своими жилищами и смотрели на нас холодными, подозрительными глазами по мере нашего приближения. Дальше, вместо бревенчатых хижин Кикапу, мы нашли корьевые вигвамы их соседей, Потаватоми.
Наконец, устав и измученные чрезмерной жарой и духотой дня, мы вернулись к нашему другу, торговцу. К этому времени толпа вокруг него рассеялась, и он остался один. Он пригласил нас в свой дом, маленькое бело-зелёное здание в стиле старых французских поселений; и провёл нас в аккуратную, хорошо обставленную комнату. Ставни были закрыты, и жара, и ослепительный солнечный свет были исключены; в комнате было прохладно, как в пещере. Она была также аккуратно застлана ковром и обставлена так, как мы едва ли ожидали на границе. Диваны, стулья, столы и хорошо укомплектованный книжный шкаф не опозорили бы восточный город; хотя были одна-две маленькие детали, указывавшие на довольно сомнительную цивилизованность региона. На каминной полке лежал пистолет, заряженный и взведенный; а сквозь стекло книжного шкафа, выглядывая поверх произведений Джона Мильтона, поблескивала рукоять очень зловещего на вид ножа.
Наш хозяин вышел и вернулся с охлаждённой водой, стаканами и бутылкой отличного кларета; и вскоре появилась весёлая, смеющаяся женщина, которая, должно быть, год или два назад являла собой образец пышной и роскошной креольской красоты. Она пришла сказать, что ленч подан в соседней комнате. Наша хозяйка, очевидно, жила на солнечной стороне жизни и не обременяла себя её заботами. Она села и развлекала нас за столом рассказами о рыбалках, веселье и офицерах в форте. В конце концов попрощавшись с гостеприимным торговцем и его подругой, мы поехали обратно в гарнизон.
Шоу отправился в лагерь, а я остался навестить полковника Кирни. Я застал его ещё за столом. Там сидел наш друг капитан в тех же примечательных одеяниях, в которых мы видели его в Уэстпорте; черная трубка, однако, была на время отложена. Он болтал в руке свою маленькую шапочку и говорил о стипл-чейзах, время от времени касаясь своих предвкушаемых подвигов в охоте на бизонов. Там же был и Р., одетый несколько более элегантно. В последний раз мы вкусили роскоши цивилизации и выпили прощальный тост за нее вином, достаточно хорошим, чтобы заставить нас почти пожалеть о расставании. Затем, сев верхом, мы вместе поехали в лагерь, где всё было готово к отъезду на следующий день.
Глава IV
Мы выступаем
Читателю нет нужды говорить, что Джон Буль никогда не покидает дом, не обременив себя по возможности наибольшим грузом багажа. Наши спутники не были исключением из правила. У них был фургон, запряженный шестью мулами и набитый припасами на шесть месяцев, кроме боеприпасов на целый полк; запасные винтовки и охотничьи ружья, верёвки и сбруя; личный багаж и пёстрая коллекция вещей, которые причиняли бесконечные затруднения в пути. Они также украсили свои особы подзорными трубами и портативными компасами и несли английские двуствольные винтовки калибра шестнадцать на фунт, перекинутые через седла на драгунский манер.
К восходу солнца 23 мая мы уже позавтракали; палатки были сняты, животные осёдланы и впряжены, и всё было готово. «Avance donc! Пошёл!» – крикнул Делорье со своего места впереди телеги. Райт, погонщик мулов нашего друга, после некоторых ругательств и ударов кнутом, привел в движение свой непокорный караван, и тогда вся партия тронулась с места. Так мы надолго попрощались с постелью и столом, и с принципами «Комментариев» Блэкстоуна. День был самым благоприятным; и все же Шоу и я испытывали определенные опасения, которые впоследствии оказались лишь слишком обоснованными. Мы только что узнали, что хотя Р. взял на себя смелость выбрать этот маршрут, не посоветовавшись с нами, ни один человек в отряде не был с ним знаком; и нелепость высокомерного поступка нашего друга очень скоро стала очевидной. Его план состоял в том, чтобы выйти на след нескольких рот драгун, которые прошлым летом совершили экспедицию под командованием полковника Кирни к форту Ларами, и таким образом добраться до главной тропы орегонских эмигрантов вдоль Платта.
Мы ехали час или два, когда на маленьком холме показалась знакомая группа построек. «Эй!» – крикнул торговец с Кикапу из-за своего забора. – «Куда это вы направляетесь?» Кто-то довольно выразительно выругался, когда мы обнаружили, что отклонились на много миль в сторону и не продвинулись ни на дюйм к Скалистым горам. Поэтому мы повернули в направлении, указанном торговцем, и, используя солнце в качестве проводника, начали прокладывать «прямую линию» через прерии. Мы пробирались сквозь заросли и линии леса; мы переходили вброд ручьи и лужи; мы пересекали изумрудно-зелёные прерии, расстилавшиеся перед нами на мили; более широкие и дикие, чем пустоши, по которым скакал Мазепа:
«Ни человека, ни зверя,
Ни следа копыта, ни отпечатка ноги
Не лежало на дикой пышной почве;
Ни знака пути; ни знака труда;
Сам воздух был нем».
Едучи впереди, мы проехали по одной из этих великих равнин; мы оглянулись и увидели цепочку разбросанных всадников, тянущуюся на милю или более; и далеко позади на горизонте – белые фургоны, медленно ползущие. «Вот мы и на месте наконец!» – крикнул капитан. И в самом деле, мы наткнулись на следы большого конного отряда. Мы радостно повернули и последовали по этому новому пути, с настроением несколько улучшенным; и к закату расположились лагерем на высоком взгорье прерии, у подножия которого ленивый ручей просачивался сквозь заросли буйной травы. Начинало темнеть. Мы отпустили лошадей пастись. «Вбейте колья для палатки крепче, – сказал Генри Шатийон, – будет буря». Мы так и сделали и укрепили палатку как могли; ибо небо полностью изменилось, и свежий влажный запах в ветре предупреждал нас, что бурная ночь, вероятно, сменит жаркий ясный день. Прерия тоже приняла новый вид, и ее огромные взгорья почернели и потемнели под тенью облаков. Гром вскоре начал ворчать вдали. Привязав и спутав лошадей среди сочной травы у подножия склона, где мы разбили лагерь, мы укрылись как раз, когда начался дождь; и сидели у входа в палатку, наблюдая за действиями капитана. Несмотря на дождь, он расхаживал среди лошадей, закутавшись в старый шотландский плед. Его мучила крайняя тревога, как бы кто-нибудь из его любимцев не сбежал, или с ними не случилось какой-нибудь беды; и он тревожно поглядывал на трех волков, крадущихся по унылой поверхности равнины, словно опасаясь с их стороны какой-нибудь
