в сумочку. Она проводит пальцами по моей руке, а затем берет мою ладонь, переплетая наши пальцы.
— Я не… — она вздыхает. — Я не знаю, что сделать, чтобы тебе стало легче.
— Ничего.
— Я люблю тебя, Поппи. Как сестру.
Выдавливаю из себя улыбку, теребя изношенный браслет дружбы на запястье.
— Знаю, — отвечаю я. — И я тебя люблю.
Хотя смерть и является частью жизни, с ней тяжело иметь дело. Люди постоянно жалеют вас. Они хотят помочь вам. Но они им не понять то, что вы переживаете. Когда вы теряете того, кого любите, того, кто является частью вашей жизни, все меняется. Ваш мир трансформируется и изменяет форму. Тьма. Вас окутывает непроглядная тьма. Шок и гнев, словно волны, накрывают вас с головой. А потом, в конце концов, приходит онемение. Полагаю, так срабатывает инстинкт выживания. Потому что, какой человек способен жить с болью, которую приносит смерть? Вот где я сейчас нахожусь. Пытаюсь выжить. В онемении…
Машина подкатывается к знаку «стоп», и я глубоко вздыхаю, глядя в окно. За церковью возвышаются надгробия. Деревья, растущие вокруг, выглядят поникшими. Небо кажется темнее. Кладбища, где бы они ни находились, всегда пропитаны угрюмой скорбью.
Водитель открывает дверь, и Хоуп вылезает из машины, а затем оборачивается, чтобы подать мне руку. Я тут же с глубоким вдохом обхватываю протянутую ладонь.
Эта часть… это последнее прощание… всегда сложнее всего. Мне было десять, когда умерла моя мать. Я наблюдала за тем, как ее гроб опускают в землю, и это сломило меня. Я плакала и молилась Богу, зарывшись лицом в пиджак отца. Когда умерла бабушка, я рыдала на плече Брэндона. И когда мой отец покинул эту землю, меня поддерживал Коннор. А теперь все эти люди ушли.
Петли на старой деревянной двери скрипнули, когда Хоуп открыла ее. В огромном соборе было темно и холодно. Переступить этот порог — все равно что вернуться на двести лет назад. Витражи, деревянные скамьи, массивный литой канделябр. И там, в передней части церкви, стоит гроб Коннора. Мои мышцы сводит. Сердце колотится о грудную клетку, а ноги дрожат. Хоуп сжимает мою руку.
— Все хорошо, — шепчет она. — Тебе нужно время собраться?
Я качаю головой, потому что к чему откладывать? Его это не вернет. И ничего не изменит. Я иду по проходу к передней скамье, по пути люди выражают мне свои соболезнования. Я занимаю свое место, и ко мне подходит священник, протягивает руку. Его ярко-голубые глаза полны сочувствия.
— Соболезную вашей утрате, миссис Блэйн. Коннор был достойным человеком.
Я сглатываю и борюсь со слезами, потому что не хочу показаться слабой перед этими людьми. Смерть — это часть жизни, но в этот раз она разрушила мою.
— Благодарю, отец Перри, — отвечаю я.
И похороны начинаются. Череда псалмов и молитв. Все как в тумане, пока толпа не поднимается и идет к кладбищу позади церкви. Я жду, пока все выйдут, и лишь тогда встаю, в последний раз скользя взглядом по дубовому гробу, где лежит его тело.
Холодный ветер воет над холмами. Ветви дуба скрипят и стонут. Вокруг могилы слышны тихие разговоры людей, и я чувствую на себе их взгляды, пока мы с Хоуп идем по кладбищу.
Я вижу, как мужчины в форме несут гроб на плечах. Их лица непроницаемые. Жесткие. Мрачные. Хоуп снова хватает меня за руку и протягивает салфетку. Я беру ее, не сводя глаз с земли под ногами.
Ремень скрипит, когда они устанавливают гроб на место. Все мое нутро стянуло в тугой узел. Закрываю глаза, пытаясь вернуться в воспоминания. Любые счастливые воспоминания о Конноре. О Брэндоне. Но в миг, когда я убита горем, я не могу найти ни капли счастья даже в своей памяти. Священник декламирует начало ирландского благословения, и мое сердце медленно разрывается от горя, грудь пылает, а разум парализован.
— Не стой и не плачь над могилой моей,
Сейчас я не сплю, я вовсе не в ней,
Я в тысяче буйных ветров…2
Люди бросают розы на крышку гроба, пока его медленно опускают в землю, а я стою прямо здесь, на краю могилы Коннора, с красным маком в руке. Прямо перед тем, как первая земля засыпает гроб, я бросаю свой мак в могилу.
— Я всегда буду любить тебя, — шепчу, вытирая слезы, и поворачиваюсь к могиле спиной.
Его больше нет…
Я и он, мы оба жертвы войны.
Глава 2
Брэндон
“Friction” — Imagine Dragons
10 месяцев спустя
Шум снаружи просачивается по коридору в то место, где я стою и жду. Рев толпы и их крики отдаются эхом в бетонных стенах подвала этого чертова паба.
— Леди и джентльмены, поприветствуйте на ринге, единственный и неповторимый Брэндон Крушитель Блейн!
Это сигнал для меня, и каждый раз, когда я слышу его, словно получаю удар под дых. Я не могу драться под своим настоящим именем. Брэндон О’Кифф погиб в Афганистане вместе со своим лучшим другом Коннором Блейном. Крушитель Блейн не настоящий. Его не существует. И в этом вся ирония, потому что я должен существовать. А он должен жить, потому что без него в этом мире холодно и горько.
Я прохожу сквозь дверной проем в комнату, полную пьяниц и картежников. Они орут и трясут пригоршнями наличных. В этом месте, в самом чреве Лондона, сосредоточены мрак и грязь, куда продажные анонимы приходят обменяться ударами, пролить кровь и очиститься от своих демонов.
Толпа скандирует снова и снова: "Крушитель, Крушитель, Крушитель".
Я не обращаю внимания на крики. Я игнорирую их, ныряя между канатами на ринг, представляющий собой не что иное, как жалкий квадрат из залитого кровью бетона. Эти люди любят бои. Они жаждут крови, словно акулы, кружащие в воде.
Мой противник — какой-то татуированный блондин с севера, я уже и забыл его имя. Пружиня на носках, он бьет кулаком в воздух, упиваясь криками толпы. Я же стою неподвижно, держа руки вдоль тела, пока жду удар гонга.
Вот этот самый момент — это все, что у меня есть. Единственное, в чем я хорош. И в результате я люблю и ненавижу это одновременно. Я мысленно заглушаю крики и вопли, голоса комментаторов, которые трещат в микрофон, все посторонние звуки, до тех пор, пока единственным, что я слышу, не остается собственное ровное дыхание и медленное биение сердца в груди. Я отключаюсь от всего вокруг, помимо себя и него, потому что в данный момент лишь это имеет значение.
