Прямо сейчас, за пределами этого ринга, больше ничего не существует, и в этом заключается странное чувство блаженства.
Раздается звон гонга — и он приближается ко мне, как поезд, покачиваясь на ходу. Я пригибаюсь, уклоняюсь и подпрыгиваю, прежде чем атаковать его хуком справа. Мой кулак с громким треском врезается в его щеку. Он отшатывается и отступает на несколько шагов. На секунду мне кажется, что он устоит на ногах, но потом он падает, как мешок с дерьмом. И остается лежать.
Толпа взрывается криками, и ко мне подходит комментатор, хватая меня за руку. Не обращая на него внимания, я поворачиваюсь и покидаю ринг через ту же самую дверь, в которую вошел до боя, и оказываюсь в кладовке, что служит импровизированной раздевалкой. Как я уже сказал, я и люблю это, и ненавижу. Ощущение власти в момент победы всегда омрачено стыдом, который я чувствую после, и гневом, который я не могу контролировать, хотя теперь он знаком мне, словно самый близкий друг. Мне следовало быть лучше этого. Я должен был быть чем-то большим. Теперь же я просто безымянный парень, снова сброшенный в яму, из которой Коннор однажды помог мне выбраться. Он был бы разочарован…
Я разматываю повязки на руках, когда Ларри заходит в комнату и захлопывает за собой дверь. Он довольно крупный парень. Ветеран Вьетнамской войны с сильным южным акцентом, обладающий комплекцией, что посрамит и каменную стену. Татуировки покрывают каждый видимый сантиметр его тела. Моя любимая из них — гавайская девчонка с обнаженной грудью, курящая косяк, на его правом предплечье. Когда-то Ларри был боксером, что, думаю, и объясняет, почему он владеет этим местом. Баром и бойцовским рингом — всем этим. Я забрел сюда однажды в поисках виски и драки. И я, черт возьми, получил их. Просто так вышло, что Киан и Финн, бойцы Ларри, оба сидели у бара в ту ночь. Это было несложно.
Один косой взгляд — и бах. Я свалил задницу Киана со стула. Несмотря на то, что их было двое, я, блин, все равно выиграл. Вместо того чтобы выгнать меня или сдать полиции, Ларри принял меня к себе. Он сказал, что видит, как война все еще бушует в моих глазах, будто я никогда уходил с нее. И он был чертовски прав. По большей части я стараюсь держаться особняком. Выходить на ринг, наносить несколько ударов и уходить. У меня нет желания или потребности в друзьях. Мне просто нужны деньги, которые приносят эти бои. Но все же Ларри… ну, его трудно игнорировать, и он словно разрастается на тебе… как грибок.
— Ты должен был показать толпе бой! — говорит он, а затем отодвигает стул и усаживается на него верхом, положив мощные руки на спинку.
— Я дрался, разве нет?
Я стаскиваю с себя шорты и натягиваю джинсы.
— Это был не бой.
Его стеклянный глаз немного косил, и теперь мне тяжело воспринимать его всерьез.
— Это была чертова бойня, — смеется он.
Я натягиваю толстовку и бросаю одежду для боя в свою сумку.
— Я здесь не ради шоу, Ларри. Я здесь ради денег, — говорю и закидываю сумку на плечо.
Полагаю, можно сказать, что Ларри набирает тех, кто похож на него самого: ветеранов, которых мучают воспоминания. Он вербует их и выставляет на этот ринг. Набивает их карманы и свои собственные. Это обоюдная выгода, и никто не дерется лучше, чем человек, втянутый в свою личную внутреннюю войну.
— Вытаскивай трусики из пачки, ты, жалкий ублюдок, — бросает он.
Пожав плечами, я разворачиваюсь к нему спиной и выхожу из комнаты.
— Тебе стоит выпить, — кричит Ларри вслед. — Выйди наружу, подцепи девчонку. Сделай хоть что-нибудь. Каждый победитель должен отпраздновать свою победу. А ты победил, сынок.
Нет, я проиграл и уже очень давно.
Глава 3
Поппи
“Breathe (2AM)” — Anna Nalick
Полуденное солнце прячется за густыми серыми облаками. Над головой пролетает чайка, подхватываемая ветром, дующем с Ла-Манша. Я прислоняюсь к металлическим перилам парома, сжимая дымящийся кофе в руках, и мой взгляд падает на воду. В оцепенении я наблюдаю, как искристая пена колышется по бокам лодки. Прошло много лет с тех пор, как я направлялась на этом пароме в Англию. В последний раз, когда я находилась в Лондоне, со мной были Коннор и Брэндон…
В меня врезается мужчина, бормоча что-то на иностранном языке, улыбается и приподнимает шляпу. Я могу разглядеть каменистый серый порт Холихед. Примерно через пять часов я буду в Лондоне и примусь за поиски Брэндона. У меня звонит телефон, и я вытаскиваю его из сумочки. Имя Хоуп мигает на экране, но я перевожу звонок на голосовую почту. Прежде чем мне удается засунуть телефон обратно в сумочку, от нее приходит сообщение.
«Где ты? Поппи! Я только что заходила к тебе домой, а там висит уведомление о выселении. Перезвони мне, или я натравлю службу безопасности на твою задницу!».
Мне стоит ответить на ее звонки или сообщения, но я не могу точно объяснить ей, где я сейчас. Если бы я рассказала Хоуп, она бы нашла способ остановить меня. Уже давно. Но иногда в жизни бывают моменты, когда нам просто нужно сбежать.
Именно так и поступил Брэндон.
Десять месяцев. Десять месяцев мне потребовалось, чтобы найти его. Не прошло и недели со смерти Коннора, как мне позвонили военные.
"У вас были контакты с мистером О'Киффом? Знаете, где он может находиться? Если он выйдет на связь, позвоните нам немедленно!".
Ушел в самоволку. Дезертир. Брэндон оставил Коннора в той пустыне. В том смятом фоксхаунде. Он сбежал. Я неделями колебалась между гневом от ситуации и облегчением от того, что он все еще жив. Я беспокоилась, не зная, где он. И что с ним.
Дело в том, что, поскольку я потеряла всю семью, которая у меня была, на протяжении всей жизни Коннор и Брэндон стали моими константами. Они были первыми друзьями, которых я завела, когда мой отец перевез нас из Америки в Ирландию. Они — все, что я когда-либо знала о любви. А какую в самом деле цену можно назначить за любовь?
Сто тысяч фунтов — сумма страховки за жизнь Коннора — такова цена. Дом, изъятый из собственности. Конфискованная машина. Все, что у меня осталось, это вещи в этом чемодане и тысяча фунтов в банке. Но я была полна решимости найти его.
Лишь вчера я узнала, где он. Когда офицер полиции
