смотрел. И взгляд у него был острым, не стариковски-мутным, а почти ястребиным, цепким. Он смотрел на меня, на мои пустые руки, оценивая, нет ли на мне того, что должно быть на складе. И взгляд этот не то чтобы был персональным, только для меня, нет — его удостаивались вообще все. Только оторвался от меня, тут же перекинулся на другого.
«Представляю, как он мозг клюёт во время инвентаризации. Ну, без хорошего кладовщика было бы куда хуже. В общине всё, может, и общее, только это не значит, что не должно быть контроля. А то так и капитализм можно открыть», — весело думал я.
Может, весёлость эта была следствием освобождения из изоляции, а может — истерикой. Пока не понял. Я даже попытался кивнуть, как Хаге. Дака ожидаемо не ответил. Только слегка выпятил нижнюю губу, словно пробуя на вкус мою сущность, и нахмурился. Ясно. С этим человеком придётся или договориться, или вести бесконечную партизанскую войну за ресурсы. А ресурсы племени… понадобятся, мягко говоря.
Проходя мимо, я уловил обрывки тихого разговора из-за соседнего навеса. Женские голоса. Низкие, ворчливые.
«…волчонка… духи…»
«…Ита говорит… не так всё…»
«…Ранд… нога… испорчена…»
Слова тонули в шуме очага и стуке камня. Но смысл был ясен. Слухи ползли. Почва под ногами, которую я с таким трудом обрёл в нише у Зифа, здесь, на общем плацу, снова стала зыбкой. Я был подобен Ветру — маленькому, беззащитному, нуждающемуся в тепле и молоке. Только моё молоко — это доверие, принятие. А его добыть оказалось в разы сложнее.
«Ну уж не думал ты, что одних ночных выкрутасов на грани жизни и смерти хватит?» — кажется, я сегодня был даже слишком весёлым.
Я сделал глубокий вдох, вобрав в себя весь этот коктейль запахов, звуков и тяжёлых взглядов.
«Ну что ж, Ив, — сказал я сам себе. — Добро пожаловать домой. Теперь нужно его обустроить. Хотя бы до перехода. Хотя бы как-то».
И тогда я увидел её. Иту. Она стояла у входа в довольно широкий шалаш. Именно там, скорее всего, лежал Ранд. В руках она сжимала пучок засохших трав. Но я быстро забыл о том, что она держит в руках, когда встретился с ней глазами. Она сверлила меня взглядом, полным немого, раскалённого гнева. В нём читалось всё: и ненависть к нарушителю сакральных границ, и страх перед тем, что она не смогла контролировать, и злорадное предвкушение провала, который можно будет списать на меня, и весь гнев и боль матери.
Я замедлил шаг. Кивнуть, как Хаге, было нельзя. Проигнорировать — значит показать слабость или агрессию. Я лишь слегка наклонил голову. Затем, не опуская глаз, я прошёл мимо, спиной ощущая, как её взгляд прожигает мне кожу.
Ранд лежал там, за её спиной. И мне придётся как-то её обойти, подвинуть. Ранду нужно другое лечение. Я был почти уверен, что если не вмешаюсь, всё кончится плохо.
«Надо как-то через Уну, — пронеслось в голове. — Только через Уну. А может… напрямую к Горму? Но нет, вождь, скорее всего, будет соблюдать баланс. Он принял меня, но не станет открыто идти против своей травницы с таким-то характером. Ещё и крайним окажусь я».
Я свернул к меньшему, но более аккуратному навесу. Это было то самое жилище, где лежал ребёнок, проклятый Змеем или дизентерией. Из-за приспущенной шкуры-двери доносилось тихое, безутешное хныканье.
— Уна? — позвал я тихо, отодвигая полог.
Внутри было сумрачно и душно. Уна сидела на корточках у лежанки из мха и шкур, на которой лежал ребёнок. Она обернулась на мой голос, и я едва сдержал вздох. Она выглядела ещё хуже, чем вчера. Взгляд был мутным, отрешённым.
Надо это исправлять! Она мне ещё живая нужна!
— Ив… уходи, — её голос был хриплым и тихим от недосыпа. — Проклятье Змея, оно может перекинуться на тебя. Ты же и так ранен.
— Оно не перекинется, — перебил я её мягко, но твёрдо, входя внутрь.
Она хотела возразить, но промолчала и отодвинулась, давая мне место.
Ребёнок лежал, слабо постанывая. Личико было бледным, но уже далеко не пугающим. Я осторожно прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу. Жар спал, осталась лишь лёгкая испарина. Самое главное — не было той ужасающей слабости, полного угасания. Мальчик хныкал, двигался. Жив.
— Видишь? — сказал я, поворачиваясь к Уне. — Змей отступает. Дитя борется. И скоро, очень скоро мы сможем дать ему крепкий бульон из костей. Чтобы силы вернулись. Змей почти проиграл, Уна.
Она смотрела на меня, а потом на ребёнка. И тогда по её измождённому лицу медленно, как первый луч после долгой ночи, поползла улыбка. Слабая, дрожащая, но самая искренняя улыбка, которую я видел в этом мире.
— Правда? — прошептала она.
— Правда, — кивнул я. — А теперь слушай меня внимательно. Тебе нужно отдохнуть.
Её улыбка тут же погасла, сменившись тревогой.
— Нет, я… я должна быть здесь. Я должна…
— Ты должна быть жива и сильна, чтобы помочь и другим детям, когда их настигнет Змей. — Мои слова прозвучали не как просьба. В голосе, к собственному удивлению, зазвучали нотки, знакомые мне по редким воспоминаниям об отце, когда он был непреклонен. — Ты плохо выглядишь, Уна. Ты вся измотана. Если ты упадёшь, кто поможет ему? Ита?
— Но…
— Никаких «но», — я встал, занимая более уверенную позу. — Ты сейчас же идёшь спать. Хотя бы до луны. Я здесь посижу. Позабочусь.
— А если…
— Так! Уна! Всё! Никаких «если». Ты пойдёшь спать.
— Хорошо, — сдалась она, поднимаясь.
Ноги её подкосились, и я едва успел поддержать её под локоть. Она была лёгкой, как пушинка.
— Вот… вода жизни, там, в той чаше, — она указала на мех у стены. — Чистая вода — там. Зола… как ты говорил… тут.
— Уна, — перебил я её, направляя к выходу. — Я разберусь. Иди. Спи.
Она на секунду задержалась в проёме, бросив последний, полный беспокойства взгляд на ребёнка, затем на меня. Потом кивнула и, пошатываясь, направилась прочь, будто её ноги сами несли её к долгожданному забытью.
Я остался один в тишине, нарушаемой лишь ровным дыханием ребёнка. Подошёл, поправил шкуру.
«Если бы я не решился тогда ночью… если бы испугался Иты, последствий… это маленькое, беззащитное существо уже было бы холодным и неподвижным».
Не было бы этого слабого дыхания, этой бьющейся жизни. Значит,
