я поняла, эта конкретная религия не пользуется популярностью. В колонии Ирены, куда мы сейчас направляемся, проживает сорок три души. Ирена совершенно не стеснялась рассказывать мне о своем изолированном поселении — своеобразном центре, как я полагаю, куда другие почитатели Скорби отправляются на постоянное место жительства. По ее словам, единственная причина, по которой Ирена вообще могла бы покинуть его, — это визит к семье. Именно этим она и занималась, когда я взяла ее на борт.
Мне кажется непостижимым, что на окраинах этой отдаленной системы может существовать столь утопическая община, живущая в относительной безопасности; наверняка, там должны быть торговцы, другие колонисты, ищущие пристанища, а когти промышленности и капитализма должны скрести их земли. Когда Ирена впервые описала мне колонию, она прозвучала слишком хорошо, чтобы быть правдой. Тихо, одни женщины, никаких машин, никакой преступности, только… фермерство и рукоделие, по всей видимости. Как может существовать такое мирное место, нетронутое гнилью вселенной? Я спрашивала об этом несколько раз. Ирена настаивает, что их Скорбь хранит их в безопасности. Что, конечно же, полная чушь. Богов не существует; их никогда не было.
С приборной панели раздается звонкий сигнал.
— Прошу прощения.
Я отворачиваюсь от Ирены и проверяю дисплей. Как я и думала. Мы приближаемся к пункту назначения.
— Долго еще? — она вытягивает шею, заглядывая мне через плечо.
— Нет. Вам лучше начать готовиться к посадке.
Ирена удаляется в сторону пассажирского отсека.
Напряжение отпускает мои плечи и шею. Я рада, что путешествие скоро закончится. Мы теснились на этом корабле несколько дней. И я не знаю, что не так с Иреной, но от нее у меня мурашки бегут по затылку. Она достаточно милая и добрая, но рядом с ней чувствуешь себя так, будто стоишь на морозе, пока все мышцы не сведет судорога и они не начнут ныть; когда знаешь, что холод не покинет твои кости еще много часов.
Я изучаю дисплей.
То, что я там вижу, доходит до меня не сразу. Вместо сетки, указывающей мое местоположение в заданных координатах, я вижу планету. Она черная, словно пустота, и стремительно движется на меня.
Я хочу отвести взгляд. Хочу отодвинуться от панели. Но не могу. Каким-то образом эта планета вызывает то же благоговение, ту же жажду, что и существо на моих рисунках. Планета несется на меня, и мысли улетучиваются.
Мои руки, распластанные по холодному металлу, кажутся прибитыми к месту; тело застыло. Когда черная сфера вот-вот должна полностью заполнить дисплей, она останавливает свое приближение. Невероятным образом из экрана пульта тянется огромная теневая рука — нет, не рука, а когти, изгибающиеся на чудовищных пальцах, скрежещущие по кнопкам моей приборной панели, оставляя за собой кроваво-красные борозды.
Я моргаю.
Передо мной светится сетка, мигающий круг указывает местоположение моего корабля. Никакой планеты, никакой когтистой руки, вылезающей из экрана.
Сердце сковывает холод.
Разум заполняет воспоминание: лязг металла. Желчь в горле. Кровь, пачкающая кабину пилота. Кровь, пачкающая меня.
Нет. Это не по-настоящему. Это никогда не бывает по-настоящему.
Я медленно выдыхаю. Сейчас я в безопасности, напоминаю я себе. Воспоминание — это просто воспоминание, неважно, насколько реальным оно ощущается. Это то, чему я научилась со времени того инцидента; мне просто нужно продышать эти флешбэки, когда они застают меня врасплох, когда застревают в горле в ожидании, что задушат меня. Я повторяю один и тот же рефрен, надеясь, что однажды он закрепится насовсем: это не по-настоящему. Этого не происходит.
Воспоминание отступает, но дыхание остается сбивчивым.
Может быть, мне и правда нужен перерыв.
И возможно, я бы его взяла, если бы мой босс и впрямь меня не убил. Есть причина, по которой я согласилась на эту неудобную работу, и это не благотворительность. И даже не деньги, хотя они хорошие. В обычной ситуации я бы отклонила запрос; такие многодневные рейсы — для более стойких типов, для тех, кто не против так долго сидеть взаперти в крошечном транспорте с группой незнакомцев. Я взялась за эту работу, потому что настоял мой босс. Он сказал, что это меньшее, что я могу сделать после… ну да. Он знал, что я не в том положении, чтобы отказываться. Мне безапелляционно заявили, что если я не возьмусь за этот заказ, то останусь без работы вообще.
Но в глубине души я, в какой-то мере, благодарна за возможность выбраться из самой густонаселенной части системы. Там все переполнено людьми. Воздух дома начал казаться горьким и спертым. На самом деле, я остаюсь на Новой Земле только потому, что больше некуда идти, а во внешних системах не хватает рабочих мест. Но теперь, наконец, у меня есть веский повод уехать на время, позволить себе вздохнуть свободно. Оставить все это позади и надеяться, что случившееся больше никогда не вернется, чтобы преследовать меня.
2
На другом конце линии раздается треск, сигнализирующий о соединении.
— Мидония. — Голос моего босса звучит лениво и протяжно, но в нем сквозит легкая нотка нетерпения.
— Мы подлетаем к точке высадки. Координаты для посадки прежние?
— Все верно.
Я медлю, прежде чем произнести следующее.
— Есть уже что-нибудь на примете?
— Я же сказал, что дам знать, когда что-нибудь появится.
— Точно. — Мне следовало бы завершить вызов. Больше говорить не о чем. Но… — Я возьмусь за любую работу поблизости. Я бы хотела остаться на окраинах. Тут неподалеку есть торговая застава, уверена, там найдутся клиенты.
Я прямо-таки чувствую, как он обдумывает свои слова, прежде чем ответить.
— Ты и так ходишь по тонкому льду.
— Я не прошу об особом отношении.
— Черта с два. Я подкинул тебе одну дерьмовую работенку, и теперь ты думаешь, что отмотала свой срок?
— А разве нет?
— Нет. Мне плевать, насколько сильно ты, по твоему мнению, раскаиваешься. За то дерьмо, что ты устроила, тебя могли упечь за решетку. Тебя арестовали?
Горло сдавливает спазм.
— Нет.
— Нет. Потому что я рискнул ради тебя своей шкурой. А теперь ты требуешь, чтобы я подбирал заказы по твоему вкусу? Не играй со мной в эти игры. Эта работенка — лишь начало твоего так называемого искупления. Ты будешь брать ту работу, которую я даю, а иначе держи рот на замке.
Я застегиваю куртку до самого верха, и воротник-стойка упирается мне в подбородок, словно я сжимаюсь в комок, прячась от оставшихся осколков стыда, что всё еще пытаются вонзиться в меня.
— Ладно.
— Что-что?
— Я сказала: ладно.
— Не дерзи мне. Ты умнее этого.
Я готовлюсь выпалить в ответ еще какую-нибудь слабую
