смотрит на меня в молчании. Я решаю, что она не ответит на мой вопрос, и уже собираюсь развернуться и открыть дверь хижины, когда она произносит:
— Молитесь, чтобы не узнать этого.
6
Даже в комфорте моей постели, достаточно большой, чтобы я могла раскинуть руки и ноги во все стороны, я не могу уснуть. Ночь повисла в тишине — такой глубокой, что она, кажется, ревет в моих ушах. Я привыкла к скрежету металла повсюду, к гулу моего корабля или к вечно бьющемуся сердцу города, чьи улицы бурлят миллионами жизней, таких ярких и живых. Полагаю, сестры тоже в постелях — после ужина все разбрелись по своим хижинам. Слышен лишь шум реки да громкость моих мыслей.
Я не могу перестать думать о скале позади деревни, что возвышается над нами так высоко, и о том, что большинство хижин прижаты прямо к ней. Я то и дело представляю, как вся эта масса обрушивается на нас, крошась и поглощая всё на своем пути, погребая под осколками голого черного камня каждую хижину, колокольню, мой корабль.
По коже бегут мурашки, и я сажусь.
Хотя рев реки заглушает все остальное, у меня возникает ощущение, что снаружи что-то есть. Животное? Одно из тех козоподобных существ, которых, по словам сестер, они разводят? Или, может быть, кто-то из сестер пробирается в уборную.
Я встаю на колени на кровати, чтобы выглянуть в единственное окно моей комнаты. Упираюсь руками в подоконник и распахиваю ставни. Здесь нет стекол — теперь между мной и холодной ночью нет никаких преград.
На краю деревни виднеется колокольня. А за ней — возвышающаяся гора, окутанная тьмой. Вспышка охристого сияния озаряет небо за горами. Зарница, пульсирующая на фоне потолка из тяжелых туч. Грома не слышно — слишком далеко. Но я почти физически ощущаю электрический гул, наблюдая, как небо вспыхивает за горами, вырисовывая их острые черные силуэты.
Что-то привлекает мое внимание — новый контур, очерченный беззвучной молнией.
Мне показалось?
Я высовываюсь из окна, вдыхая ледяной ночной воздух. Молния пульсирует.
Вот оно снова: изломанные шпили, тянущиеся из-за деревьев, словно чудовищные пальцы. Стены, арки и наполовину обвалившиеся окна. Эторуины. Там, на горе. Не могу поверить, что не замечала их раньше и что никто о них не обмолвился.
Любопытство не дает покоя, но усталость тяжким грузом давит на веки. Я уже собираюсь отойти от окна и вернуться в постель, как вдруг мое внимание привлекает кое-что еще. Движение на периферии зрения. Я отворачиваюсь от окна.
Там, во тьме, я вижу силуэт. Тень среди теней.
И она смотрит на меня.
Крик застревает в горле.
Я замираю, пальцы, вцепившиеся в оконную раму, немеют. Тень движется как жидкость, меняясь и перетекая, но неумолимо приближаясь ко мне. Словно кусок ночи откололся от всего остального и стал самостоятельным существом. Вытянутые пальцы из тени, кажется, сгущаются, обретая форму. Вытягиваются из тьмы. Тянутся ко мне.
В этой тишине я задерживаю дыхание, не уверенная в том, что вижу. Не уверенная, вижу ли я вообще хоть что-то, или это просто очередной сон. Но даже пока я сомневаюсь, в реальности этого видения, оно продолжает меняться. Тень становится плотной. Она заполняет хижину своим присутствием. Тень высокая, намного выше обычного мужчины. Две ноги, широкие плечи, руки с когтистыми пальцами. Его голова — это черное пламя, края которого отливают белым в лунном свете. На краткий миг мне кажется, что я вижу пару массивных рогов, вырывающихся из пылающего лика и изгибающихся в стороны и вверх. А затем следует вспышка — глаза, пара тлеющих углей на этом потемневшем лице.
Моя тень.
Он придвигается ближе, и я снова чувствую его голос, который омывает каждую мою клетку, грозя утопить меня.
МИДОНИЯ.
Я бросаюсь к кровати, забираюсь под одеяла и плотно заворачиваюсь в них с головой.
Онздесь. Но этого не может быть; он не настоящий. Он — греза наяву. Фантазия маленькой девочки. Призрак, властвующий над моим внутренним миром. Никогда еще он не был для меня таким четким, таким осязаемым.
Мое сердце отбивает стаккато о ребра, громче ревущей реки. Пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, я повторяю рефрен: Это не по-настоящему. Он не настоящий.
Но я знаю, что видела. И я знаю эти ощущения.
Моя тень больше не зовет меня. Он меня нашел.
* * *
Я просыпаюсь от звонкого удара колокола. Утренний свет просачивается внутрь, очерчивая мою комнату бледным рельефом. Я сажусь, пропуская пальцы сквозь волосы.
У меня внутри всё обрывается, когда я вспоминаю, где нахожусь и что видела прошлой ночью. Руины, моя тень.
— Космическая усталость, — упрямо бормочу я. Я вспоминаю слова корпоративного врача, того самого, что осматривает сотрудников после любого рабочего инцидента. — Травма.
Я облачаюсь в единственную доступную мне одежду: шерстяное платье, чулки и кожаные туфли. Я на взводе, под ребрами засел ком, который не желает отпускать тот теневой призрак, но я уже чувствую, как настроение улучшается, а тревога отступает с началом нового дня. Я собираюсь свалить с этого булыжника.
Едва ступив за порог, я чувствую лишь холод. Он пробирает сквозь шерстяное платье и окончательно приводит меня в чувство. Я не привыкла к таким утрам. Я привыкла к спертому воздуху моего корабля или плотным, влажным утрам на Новой Земле, пропитанным запахом высокой плотности населения и многовековой промышленности. Но здесь воздух разреженный, невероятно чистый и морозный. Делая вдох, я чувствую этот холод глубоко в носу. А когда выдыхаю, у губ образуется бледное облачко пара.
— Мидония, — раздается уже знакомый голос Ирены. Она подходит от соседней хижины, ее щеки порозовели от утреннего холода, а глаза сияют. — Доброе утро. Вы хорошо спали?
— Ага, отлично. — И что я ей скажу? Что у меня был кошмар наяву? Что тень, которая преследовала меня всю жизнь, может оказаться вполне материальной, настоящей? Что я до смерти хочу вырваться из этого места с их так называемыми поклонениями? Каждый заслуживает места, где можно чувствовать себя в безопасности и исповедовать то, во что искренне веришь, но я не хочу иметь с этим ничего общего.
— Вы останетесь на завтрак?
— Простите, Ирена. Как только заберу свои вещи, я отчаливаю.
— Конечно, — отвечает она, приветливо и мягко.
Некоторое время мы стоим в неловком молчании. Вокруг нас просыпается деревня. Из трапезной доносится смех, а вместе с ним — запах разведенного очага и свежеиспеченного хлеба. Некоторые сестры уже вовсю снуют туда-сюда: одни возвращаются из леса с корзинками,
