Что-то мимолетное и крошечное, что легко растоптать.
Я ежусь и продолжаю путь.
Дыхание становится поверхностным по мере подъема. Сердце тяжело колотится о ребра. Чем ближе я подхожу, тем сильнее мое нетерпение, настолько сильное, что ноющие ноги несут меня вверх и вверх без устали. Меня подпитывает уверенность. Он ждет меня там, в зубах рассыпающегося замка.
Когда я наконец достигаю разрушающегося строения, моя грудь ходит ходуном. Пот скапливается в ложбинке на спине, между грудями, над верхней губой. Я хочу пить, я истощена и голодна. Я ничего не ела с самого завтрака, но я здесь. Теперь пути назад нет.
На меня начинает снисходить чувство спокойствия, правильности происходящего. Успокаивающий воздух, пульс на ветру. Ты в безопасности. Тебя сюда позвали. Всё так, как и должно быть.
Руины невероятно высокие, грандиозные. Я шагаю в их тени, мои кожаные туфли мягко ступают по холодному черному камню. Я медленно продвигаюсь вперед, пока тьма не окутывает меня, и я наконец не оказываюсь внутри этого возвышающегося строения, остатков какой-то великой твердыни, древнего замка. Как он мог здесь оказаться? Кто его построил? Если Ирена права, это некогда великая цивилизация, ныне вымершая и забытая, если бы не этот одинокий исполин на склоне горы.
Мои шаги эхом отдаются во мраке.
Солнце село, хотя над пейзажем висит сумеречная фиолетовая дымка. Я щурюсь в темноту. При нормальных обстоятельствах я бы развернулась и побежала обратно вниз с горы. Тени слишком густые, тишина слишком громкая. Но меня тянет вперед; искра внутри меня всё еще требует, чтобы ее разожгли.
— Эй? — Воздух густ от предвкушения, мой голос звучит слабо в этом огромном пространстве.
Я чувствую на себе тяжелый взгляд. Я почти слышу его дыхание, как поднимается и опускается его грудь. Представляю, как когти царапают мою плоть.
НАКОНЕЦ-ТО ТЫ ПРИШЛА КО МНЕ.
Искра внутри меня вспыхивает.
Его голос глубокий и всепоглощающий — и в моих ушах, и в моем мозгу; древний и ужасный, словно сама гора заговорила со мной. И пока голос резонирует в моих костях, я понимаю, что от этого не спрятаться; здесь нет места лжи, нет дымовой завесы, за которой я могла бы изобразить себя такой, какой хочу казаться.
Меня уже видят. Меня знают. Я пришла в цитадель своей тени.
Он позвал, и я ответила.
У меня во рту пересохло, живот сводит от внезапного, неутолимого голода.
— Кто ты?
Раздается скрежет, словно когти по камню. Движение в темноте, силуэт, движущийся ко мне из недр руин.
— Ты называешь меня Скорбь.
Внутри всё обрывается.
Скорбь.
Всё это время. Всё это время это был он.
Я должна быть в шоке, но я знала. Когда я услышала его голос в своей голове во время поклонения, я знала. Когда он явился мне прошлой ночью, я знала. Костями и кровью, я знала. Я чувствую вкус его голоса, словно едкий дым в глубине горла. Голос Скорби.
Я делаю медленный шаг вперед. Я всё еще не могу разглядеть его; он — не что иное, как ощущение и жар; он — огонь, который сжигает меня изнутри, укол потребности на кончике языка.
— Что ты такое?
Он — моя тень, бог — чем бы ни было то, что находится со мной в темноте, начинает кружить вокруг меня. Я чувствую, как его горячий взгляд скользит по мне, пока я стою неподвижно, запертая внутри себя, сгорая от нетерпения и дрожа. Я не боюсь.
— Ты веришь в Бога? — спрашивает он; его голос подобен ласкающей струйке дыма, скользящей по моей шее, вниз по спине.
— Нет. — Но в этот момент, в его присутствии, это кажется ложью.
— Хорошо.
— Почему?
— В этом мире нет Бога. Нет высшей силы, наблюдающей за вами. Есть только я. — И затем он выходит на свет.
Мое сердце останавливается.
Он соткан из тени и тьмы. Он заполняет огромный зал своим присутствием, и в носовых пазухах нарастает давление, словно сам воздух сгустился от его силы. Гуманоид, вылепленный из тьмы, если не считать его сияющих, как яркие угли, глаз, он возвышается надо мной. И хотя я знаю, что должна чувствовать себя маленькой и беспомощной перед ним, я ощущаю обратное. Его сила наполняет меня лихорадочной энергией. Дыхание становится глубже. Зрение проясняется. Давление в черепе спадает.
— Мидония, — говорит он. — Я ждал тебя.
Далекая вспышка чего-то, похожего на страх, пробегает по моей нервной системе, но она приглушенная, бессмысленная, и я игнорирую ее. Прежде чем я успеваю ответить на это заявление, сгорая и задыхаясь от недоверия, он начинает менять форму. Его теневое, волнообразное тело обретает плотность, рост уменьшается, и внезапно передо мной оказывается мужчина.
Мужчина, плотный, стоящий среди руин. Его лицо наполовину в тени, бледно-белое, с резкими чертами. Он жестоко прекрасен, его волосы черны как ночь. Его глаза адски-красные, сверкающие во мраке.
Скорбь. Моя тень.
Он делает шаг ко мне.
— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, и вопрос кажется таким незначительным, даже когда я озвучиваю его. — Что ты ждал меня.
— Я знаю, что ты слышала мой зов, Мидония. Я знаю, что ты видела меня. Я тоже видел тебя. Я с нетерпением ждал твоего прибытия. И теперь, наконец, ты здесь.
Его ответ не открывает ничего нового. Но он говорит правду. У меня есть блокноты, исписанные им, его глазами, его силуэтом. Блокноты, полные доказательств того, что, как бы странно это ни было, как бы ни походило на сон, я видела его. Я слышала его зов. И теперь у меня есть шанс узнать его.
— Если ты не бог, — спрашиваю я, голос хриплый, в горле першит, как после плача, — тогда кто ты?
— А как бы ты определила бога?
— Я не знаю. Я думала, весь смысл в том, чтобы быть неопределимым.
Он улыбается, звериный оскал во тьме.
— Побалуй меня.
Мне отчаянно хочется его побаловать.
— Полагаю, всемогущее существо. Какое-то невидимое создание в небе, дергающее за множество ниточек, привязанных к живым.
— А в чем, по-твоему, предназначение бога?
Я содрогаюсь от резонанса его голоса, всё такого же глубокого, окружающего меня, словно он говорит отовсюду сразу.
— Некоторые боги — творят. Другие карают. Некоторые... надзирают за вещами, я полагаю. Вроде урожая. Или... я не знаю, войны.
— А как насчет самых властных инстинктов, — рокочет он. — Ты забыла о сути того, что определяет саму жизнь. Голод. Преданность. Любовь. Ярость. Каждый из них настолько силен, настолько разрушителен и могущественен, что их нужно контролировать. Держать в узде. Подавлять, чтобы они не заглушили
