Яхотела сбежать от своей жизни. Я хотела, чтобы меня забыли. Чтобы я, в свою очередь, смогла забыть.
Может, лучше повернуть назад. Часть меня хочет, чтобы он заполучил меня, всю меня целиком. И может быть, Ирена была права. У кого в этом мире есть выбор? Возможно, это место, сестры, солнечные вспышки, эти руины на горе... всё это было предначертано мне с начала времен. Всё, что я делаю сейчас, — это иду навстречу судьбе.
Стоит ли всё это такого сопротивления?
Я убираю с лица спутанные, намокшие волосы, смаргивая дождевую воду.
На тропе передо мной стоит фигура. Черный силуэт под дождем, неподвижный, и я чувствую на себе ее взгляд.
Дыхание перехватывает, словно я рыба на крючке, и я резко останавливаюсь, скользя и едва не теряя равновесие.
Фигура делает шаг ко мне. Она одета в белое.
— Ирена? — Мой голос срывается, детский и испуганный.
Она подходит ближе, и я узнаю ее — сестру, которую я знаю, сестру, которой мне так хотелось бы доверять. Ее лицо искажено, руки вытянуты вперед, словно чтобы заключить меня в объятия.
— Мидония, — произносит она. — Я так волновалась. Вся деревня вышла тебя искать.
Ее слова добры, но глаза черные и твердые, как вулканическая порода. Что-то не так в выражении ее лица; в нем есть страх, сочувствие, но... что-то еще. Что-то, чему я не могу найти названия, но от чего покалывает у основания черепа.
— Тебе не следовало подниматься сюда, — говорит она. — Идем со мной обратно в деревню.
Я не двигаюсь с места.
Мы смотрим друг на друга, пока на нас обрушиваются потоки ледяного дождя. Я промокла до костей. У меня нет иного выбора, кроме как пойти с ней. Это осознание железной хваткой сжимает сердце, и я чувствую, как отвращение, словно тошнота, подступает к горлу. Я пытаюсь убедить себя, что нет причин ее бояться. На самом деле она должна быть моей спасительницей, пришедшей вызволить меня от ужаса, что таится в руинах. Но я вспоминаю о своем корабле, прикованном к земле. О своей одежде, которую у меня забрали. Об отсутствии радио, чтобы связаться с внешним миром.
Здесь только сестры, их изолированная колония и чудовищное существо, которое за ними приглядывает. В животе завязывается тугой узел.
Моя пропавшая одежда, солнечные вспышки...
Был ли у меня вообще хоть в чем-то выбор с тех пор, как я здесь приземлилась?
— Идем, — повторяет Ирена. В этом слове звучит стальная, непреклонная нотка.
С ее глазами что-то не так, думаю я. Она что-то скрывает.
Но больше идти некуда.
Я делаю шаг к ней. Она хватает меня за локоть, крепко сжимая.
— Что ты тут делала? — спрашивает она голосом, сочащимся тревогой. — Лес густой, склоны крутые. Здесь так легко заблудиться, если не знать дороги.
— Я не знаю, — бормочу я.
— Ты не подумала. Ты пропустила вечернюю трапезу.
— Я не была голодна.
Ее челюсти сжаты, в глазах вспыхивает гнев. Пальцы впиваются мне в руку.
— Ты не можешь снова пропустить вечернюю трапезу. Ты должна помолиться с нами. — Выражение ее лица смягчается. — Я не хочу, чтобы ты голодала.
— Со мной всё будет в порядке.
Ее ответ звучит гортанно, низким рокотом в горле:
— Ты больше не пропустишь ни одной трапезы.
По спине пробегает холодок.
— Ладно, хорошо, — сдаюсь я. Что еще мне остается, умереть от голода? — Больше не пропущу.
Она смягчается, и хватка ослабевает. Мы спускаемся с горы. По мере нашего приближения к деревне дождь превращается в лед. Град барабанит по соломенным крышам хижин, и мне представляется, как дождь льет и льет, пока река не выходит из берегов, смывая всё на своем пути, дома и всё остальное, пока не останутся лишь руины, зазубренные и темные, вцепившиеся в склон горы.
Когда мы входим в деревню, я думаю, что Ирена отведет меня в мою хижину и оставит там. Но мы проходим мимо. Она всё так же крепко держит меня за руку.
— Куда мы идем? — спрашиваю я, сильно дрожа. Я начинаю всерьез опасаться переохлаждения. Мне нужна горячая ванна и сухие волосы, иначе, боюсь, я усну и больше не проснусь.
— Мы опаздываем. — Ирена ничего не объясняет, но становится ясно, что мы направляемся к трапезной. Очередная трапеза? Или Ирена собирается кормить меня насильно? Неужели она и впрямь так боится, что я умру от голода? Не накручиваю ли я себя, не вижу ли манипуляции и злой умысел там, где есть только забота и участие?
Узел в животе немного ослабевает. У меня паранойя. С момента того инцидента вещи перестали иметь для меня прежний смысл. Мой мозг всё искажает, затмевает свет, проецирует ужасы на грезы наяву.
Мой разум — мой злейший враг. Ирена — друг.
Она заводит меня в трапезную. Я моргаю, на мгновение ослепленная внезапным светом. Помещение залито охристым сиянием, стены и потолок ярко мерцают, освещенные огромным костром в жаровне посреди комнаты. И здесь жарко. Невероятно жарко. Почти как в сауне, эта клаустрофобная густота в воздухе, то, как жара обвивает тело своими щупальцами и сжимает, неумолимо, медленно удушая. От моего тела поднимается пар, отяжелевшая от дождя одежда уже начинает сохнуть.
— Ирена...
Но она толкает меня вперед, и прежде чем я успеваю возразить, десятки рук тянутся ко мне и втягивают внутрь.
Помещение полно сестер. Кажется, здесь собралась вся деревня, все в белом, в их глазах отражается пламя. Я замечаю, что столов больше нет; еды нигде не видно.
— Подождите, — говорю я, слабо сопротивляясь, зная, что меня уже одолели. — Подождите, подождите...
Чего я хочу, чтобы они ждали? Я понятия не имею, что они собираются делать; не могу понять, почему они затягивают меня в свою толпу, окружая, пока я не оказываюсь со всех сторон зажата женщинами в белом.
Горячая жидкость стекает по шее и позвоночнику. То ли это пот, то ли нагревшаяся дождевая вода — не разобрать. Волосы всё еще мокрые насквозь. В испорченных кожаных туфлях хлюпает. Мне слишком жарко, слишком мокро, платье липнет в неприятных местах, мне нечем дышать, и я хочу уйти.
Я хочу уйти.
— Отпустите. — Мой голос звучит натянуто, выдавая страх. На меня накатывает волна воспоминаний, и в голове звучит до боли знакомый голос. Я слышу звон пряжки ремня. Слышу ленивый мужской смех.
Клубок нежеланных ощущений разворачивается в груди, воспоминание о том дне оттачивает меня, словно лезвие. Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, отгоняя эту ноющую боль. Я не хочу выпускать это наружу. Они не причинили мне вреда. Ине причинят.
Ближайшие
