не по себе. Но вслух Зинаида Петровна зятя никогда не осуждала. Она была женщиной тактичной.
Вова разулся в прихожей, повесил пальто, поставил сумку.
— Вова? — негромко донеслось из кухни.
— Я, Зинаида Петровна.
— Рыба на плите. Негорячая уже.
— Спасибо, не надо.
— Тогда овсянка… — И добавила после паузы: — Руки помыл?
— Мыл в морге.
Ответом была тишина, но Вова и без слов понял: протокол всё равно следует соблюдать. Зинаида Петровна — дока на предмет санитарных норм.
Он прошёл в ванную, вымыл руки уже по всем правилам инфекционного контроля. Достал из кармана очки и зачем-то тщательно протёр их.
Было чуть больше семи. Ольга уже ушла. Из кухни доносился тихий звук радио — Зинаида Петровна начинала день в шесть ровно, это было известно всем жильцам квартиры и, по ощущениям, всему подъезду.
Вова уже собрался идти завтракать и оставить очки в прихожей, рядом с ключами, но задержался, разглядывая случайно подхваченный предмет.
При дневном свете они выглядели ещё обыкновеннее. Металл чуть потёрт на переносице — носили давно. Правое стекло, кажется, с большим минусом, чем левое — асимметрия, обычное дело. Ничего примечательного.
— Надо выбросить, — тихо пробормотал он. — Зачем только домой принёс?
Тёще бы это точно не понравилось.
Он стоял перед зеркалом в прихожей и вдруг вспомнил наставника — у того были похожие очки. Вова развёл дужки и надел их. Попытался повторить его выражение лица.
Мир за стёклами стал чуть болезненно чётким. Вова не был близоруким, очков не носил — и первые секунды просто привыкал к резкости. Он не сразу заметил, что тишина вокруг стала плотнее. Как перед грозой, когда воздух давит на барабанные перепонки.
А потом — слова.
В черепной коробке. Глубоко — там, где обычно говорит внутренний голос.
«Только не разбей. Я здесь недавно».
Вова сорвал очки с лица так резко, что дужка ударила по носу. Они выпали из рук, звякнули об пол. Вова отшатнулся, ладонью нащупал обои за спиной — что-то реальное, твёрдое, стена. Прижался к ней, посмотрел по сторонам. Вокруг никого не было.
Дышал часто. Пульс в ушах отзывался грохотом.
Очки лежали на полу. Стёкла смотрели в потолок.
Вова стоял, не двигаясь. Считал удары сердца. Тридцать. Пятьдесят. Сто. Ничего не происходило.
Поднял очки. Руки дрожали — не сильно, но заметно. Протёр стёкла о рубашку. Посмотрел на свет — целые.
Надел снова.
Ничего. Тишина. Коридор, вешалка, зеркало. Его собственное лицо — бледное, с расширенными зрачками.
Он снял очки. Подождал. Надел.
«Добро пожаловать, — сказал голос спокойно, словно и не было паузы. — Это я к тебе. Добро пожаловать, попутчик».
Вова сдёрнул очки, положил на полку. Сделал три шага к двери. Остановился. Вернулся. Взял очки. Убрал в карман рубашки.
Руки всё ещё дрожали.
— Вова, завтракать-то будешь? — позвала из кухни Зинаида Петровна.
— Сейчас, — отозвался он.
Голос получился совершенно нормальный. Это удивляло.
Он достал очки, несколько раз согнул и разогнул дужки, потёр пальцем одно стекло, потом второе, потом оба — просто чтобы занять пальцы.
Голос неотвратимо вернулся, чёткий и до оторопи реальный:
«Руки трясутся, несильно. Хороший знак».
— Кто вы? — прошептал Вова, таращась на очки. В этот раз он их даже не надевал.
«Сразу на «вы». Воспитанный».
— Хорошо. Кто ты? — едва слышно шепнул Вова, от всей души надеясь, что радио помешает тёще услышать неладное.
«Не груби мне».
— Я не грублю. Я хочу понять.
«Понаблюдай. Потом поговорим».
Вова сложил дужки, убрал очки в карман и пошёл на кухню.
За завтраком Зинаида Петровна рассказывала про соседку с третьего этажа, которая в сентябре переболела чем-то подозрительным и до сих пор кашляет. Вова кивал. Ел овсянку. Думал.
Контузии у него не было. Он не пил вчера ничего крепче чая. Голос был отчётливый, непохожий на внутренний монолог — другая интонация, другой темп, другая пунктуация.
Вова поставил чашку.
— Зинаида Петровна, — сказал он негромко, — я понимаю, что вы инфекционист, но у вас в практике бывали случаи слуховых галлюцинаций? Без травм и температуры. Может, от заразы какой?
Тёща отложила газету. Посмотрела поверх очков — своих, в роговой оправе. Внимательно. Профессионально.
— Бывали, — осторожно начала она. — Переутомление. Недосып длительный. Стресс. Иногда — начало чего-то серьёзного. — Пауза. — У тебя что-то случилось?
Вова почувствовал, как напряглись мышцы челюсти.
— Нет, — сказал он. — Просто интересно. Учебный вопрос.
Зинаида Петровна смотрела ещё секунды три. Потом вернулась к газете.
— Переутомление лечится сном, — уведомила она, уже не поднимая глаз. — Остальное — специалистом.
— Понял.
Вова допил чай, встал и пошёл в комнату. Загадочный предмет лежал в кармане — в ушах была тишина.
На пороге голос вернулся:
«Хорошее утро. Для начала».
Вова достал очки.
«Предсказуемо. Но можно и поблагодарить».
— За что?
«За ясность».
Очки полетели на полку.
«Только не разбей…»
Глава 2 Шум в ушах
Из кухни доносились негромкие звуки радио: Зинаида Петровна пила кофе в одиночестве, листала что-то, жила своей утренней жизнью, в которую Вова деликатно не вмешивался.
Заглянул в спальню. Ольга как всегда аккуратно застелила постель, положила для него поверх покрывала наглаженные вещи.
Вова оделся и взял сумку. В голове происходила революция. Прошёл мимо кухни.
Тёща подняла голову.
— Уже уходишь?
— Восемь скоро. Обход в девять.
— Бутерброды возьмёшь?
— Проголодаюсь, в буфете перекушу, — отозвался Вова. Овсянка стояла в желудке надёжно, как якорь. — Спасибо.
Зинаида Петровна посмотрела поверх газеты — тем секундным профессиональным взглядом, после которого обычно либо отпускала, либо спрашивала: «Ты нормально себя чувствуешь?» На этот раз отпустила.
— Ключи не забудь.
Ключи висели на полке в прихожей — рядом с тем местом, где недавно лежали очки неизвестного. Вова взял ключи, посмотрел на полку. Пусто. Странный предмет был в кармане.
Он вышел.
«Москвич» завёлся со второй попытки. В голове на мгновенье возникла вакуумная какая-то тишина и сразу голос:
«Прогресс — вчера было три».
На лбу тут же вспухли бисеринки пота. Откуда он знает, что было вчера?!
Вова потрогал карман и выехал со двора на Гагарина. Встал на светофоре. Было ещё темновато — ноябрь в городе рассветал нехотя, словно тоже не выспался. Дворники размазывали по стеклу мелкую снежную крупу.
У следующего светофора Вова вытащил очки. Не надевал — просто держал в руке. Смотрел на них. Положил на приборную панель.
«Доброе утро», — сказал голос. Не сразу. Спокойно. Словно ждал.
Вова молчал. Загорелся зелёный. Тронулся.
«Едешь на работу, — продолжал голос. — Интернатура, третий месяц. Хочешь
