стать хирургом».
— Откуда вы это знаете? — невольно пробормотал Вова, хотя говорить с галлюцинацией глупо. Нужно игнорировать. Отоспаться за выходные. Отдохнуть, не загонять себя так. Тёща права — это переутомление.
Пожалуйста, пусть это переутомление.
«Я видел. В морге у тебя руки не дрожали, движения были экономные. Это не студент. Это человек, который уже что-то делал. — Пауза. — Хотя… вчера дрожали. Когда надел меня в первый раз». — Это нормальная реакция, — огрызнулся Вова с внезапной обидой.
«Конечно, нормальная. Петрович с бодуна вообще уронил меня в таз. Ты — только вспотел. Прогресс».
Вова сжал руль.
— Вы сказали: Петрович испугался, потому что с похмелья. А я?
«А ты — потому что трезвый. Это хуже», — голос звучал таким реальным, словно его передавали по радио. Ладони на баранке взмокли.
— Почему?
«Пьяный грешит на «белку». Трезвый думает: «Я схожу с ума». Это страшнее».
— Я не схожу с ума. Это усталость.
«Откуда знаешь?»
Вова промолчал. Обогнал троллейбус.
«Вот именно, — сказал голос. — Не знаешь. Но едешь на работу лечить детей. Интересно».
Вова убрал очки в карман. Свернул к больнице. Припарковался. Вышел и сделал несколько шагов. Тишина. Чувство, что за спиной кто-то идёт, раздражало.
Просто отдохнуть, и это пройдёт. Больше суток без сна — стресс для организма. Ничего удивительного…
Отделение детской хирургии занимало весь третий этаж. В дверях Вова столкнулся с Людмилой Ивановной — старшей сестрой, которая, даже не взглянув на него, говорила сестре-хозяйке:
— Зинка, восемь общих палат — на санитарке. Послеоперационные и изолятор вымой сама. К приходу комиссии чтоб всё блестело.
Вова открыл дверь в небольшую ординаторскую и кинул сумку на стул у стола, заваленного историями болезней. Отодвинул советскую кофеварку, которая не варила кофе уже полгода, но по-прежнему занимала место с достоинством. Выбрасывать её Людмила Ивановна не разрешала.
Боря — второй интерн — сидел за своим столом и читал историю болезни с видом человека, который с написанным в принципе не согласен.
— О, явился, — сказал он, не поднимая головы. — Опять пропустил планёрку. Тебя Леонид Аркадьевич спрашивал.
— Когда?
— Минут двадцать назад. Хмыкнул и ушёл — это у него вместо «добро пожаловать».
— Где он сейчас?
— Не знаю. Наверно, в приёмное пошёл. Там с ночи лежит мальчик — острый живот, дежурные смотрели, но не определились.
Вова повесил пальто, надел халат. Боря наконец оторвался от истории.
— Слушай, на аппендэктомии в прошлую среду — ты там стандартный доступ делал, по Волковичу, или параректальный?
— Косой переменный. Это же стандарт.
— А Леонид говорил, что у детей до пяти лет лучше параректальный по Ленандеру — больший обзор при атипичном расположении.
— У того было типичное. Восемь лет, клиника классическая.
Боря покивал — принял к сведению. Это у него был способ учиться: задавать вопросы с видом несогласия и запоминать ответы. Или повод блеснуть недавно прочитанным.
— Ладно. Переоделся? Пойдём лечить живот?
Леонид Аркадьевич — заведующий отделением общей хирургии и наставник интернов уже посмотрел пациента и выходил из приёмного. Бросил на ходу:
— Проверьте ещё раз минут через двадцать. Будут сомнения — госпитализируйте. Без меня не отпускайте.
Мать сидела рядом с кушеткой — не спала всю ночь, это было видно. Вова взял инициативу на себя. Первым прочитал историю болезни. Отдал Боре.
Мальчика звали Серёжей, десять лет, привезли в три ночи с болями в брюшной области. Анализы назначал дежурный хирург, засомневался из-за смазанной картины, и оставил под наблюдение. Отметил в истории про боль в правой подвздошной области и подъём температуры до тридцати семи и трёх.
Вова представился, попросил мальчика лечь и начал осмотр. Методично, по порядку: пальпация сначала в левой подвздошной, потом в правой — реакция есть, но не кричит.
В кармане халата лежали очки. Он машинально нащупал дужку.
«А ты симптомы хоть знаешь?» — резануло в голове.
Вова отдёрнул руку от треклятого предмета и продолжил осмотр.
Похоже, дежурного смутило то, что живот мягкий, симптомы раздражения брюшины сомнительны, но боль держится справа. Домой отпускать рано. Для немедленной операции — пока неубедительно.
— Когда ты ел в последний раз? — спросил Вова.
— Вчера в обед, — сказала мать за сына. — Потом уже не хотел.
— Тошнило?
— Один раз, ночью.
Вова выпрямился. Посмотрел на анализ крови, который сделали ещё при дежурном: лейкоциты — одиннадцать двести, палочкоядерных восемь процентов. Не катастрофа, но негативный сдвиг есть.
Боря стоял рядом, ждал.
— Госпитализируем, — сказал Вова. — Динамическое наблюдение. Анализ через час повторить. Если нарастёт — в операционную. — Мать вздрогнула и сжала кулаки, но не возразила. — Пока — голод, капельница, осмотр каждый час, — закончил распоряжения Вова.
— Думаешь — аппендицит? — негромко спросил Боря.
— Пока не ясно. Но отпускать не стоит.
Мать услышала.
— Это опасно?
— Мы наблюдаем, — сказал Вова. — Именно для того и оставляем. Если понадобится операция — она несложная. Но сначала посмотрим динамику.
Мать кивнула — с тем видом, когда человек не до конца понял, но доверяет интонации.
Коллеги поднялись на третий этаж. В лифте Боря напомнил с ехидной интонацией:
— Зачет скоро по хирургии. Готовишься?
В ответ получил Вовин грустный взгляд.
Боря улыбнулся и буркнул:
— Симптом Ситковского — это дежурный забыл проверить ночью.
— Бывает.
— А не должно. Надо было проверить.
Вова не ответил. Теперь уж чего.
Обход начинался. Заведующий появился ровно в девять ноль-ноль.
Методично двигались из палаты в палату. Людмила Ивановна — двадцать лет в отделении — шла рядом и отвечала раньше, чем успевали спросить.
Вова — следом, сразу за ними. В кармане лежали очки — сложены, он и не думал их доставать. Просто надо было смотреть пациентов. Это он умеет.
В третьей палате Леонид Аркадьевич остановился у крайней кровати.
— Никольский, этот мальчик — какой день после операции?
Вова посмотрел на пациента. Пацанёнок лет девяти, бледноватый, лежит тихо. Вчера таких было двое: один — после аппендэктомии, второй — после грыжесечения.
— Третий день, — отчитался Вова. — После аппендэктомии. Швы чистые, температура снизилась.
— Это Карпенко, — поправила Людмила Ивановна ровным голосом, глядя в сторону. — Карпенко — паховая грыжа, второй день. Аппендэктомия — это Разумовский, у окна.
Пауза. Секунды три.
Наставник не повернулся. Просто пошёл к кровати у окна — к Разумовскому. Вова — следом. В затылке у него потеплело — не от стыда даже, а от того особого ощущения, когда земля уходит из-под ног на ровном месте.
В голове прозвучало:
«Не знаешь — спрашивай. Я подскажу».
Вова обернулся. Боря деликатно изучал стену.
— Разумовский, — сказал Леонид Аркадьевич мальчику. — Как живот?
— Нормально. Есть хочу.
— Скоро будешь есть. — Леонид повернулся к Вове: — Истории писать
