мы пришли к этому статусу далеко не сразу. Сперва попали в одну группу института, потом вместе напились, завалив теорию государства и права, а потом сами не заметили, как подружились. Поэтому, перейдя из следствия в адвокатуру, я в том же году перетянула Ксеньку к себе.
— Это другое, — пожимает плечами она и без зазрения совести принимается доедать пирожное. — И что, неужели правда к нему пойдёшь?
— Он в изоляторе, Ксюш, — взглянув на часы, я поднимаюсь из-за стола. — Что Тим мне сделает из-за решётки? Понимаешь ведь, что после той идиотской анонимки я не могу отказать Суходольскому. Послушаю, что скажет Шестаков и тогда уже решу, что делать дальше.
Собираю со стола стопку подписанных ордеров, пару чистых бланков для заявлений — могут пригодиться — и чистое соглашение за защиту. Морщусь, потому что этот план мне само́й не нравится. Но став взрослой, я поняла, что чаще всего приходится делать не то, что хочется, а то, что нужно, особенно если тебе за это платят.
Ксенька качает головой:
— Да все знают, что анонимка — фигня, и вообще по анонимным обращениям даже разбирательств не проводят. Ох, Романова, мне это не нравится.
— Не проводят, но смотрят косо. Разберусь, — отмахиваюсь я и шагаю к выходу из кабинета.
Но подруга подскакивает с кресла:
— Подожди, Ниса. Сначала послушай, что я хотела тебе рассказать. Это важно. И касается… — она поджимает губы, но всё же произносит: —Касается второй непроизносимой фамилии.
— Нет уж, — фыркаю я и мотаю головой с категоричностью, растрепавшей аккуратную причёску. — Хватит с меня одного Шестакова на сегодня. Ещё неизвестно, чем закончится визит в изолятор. Давай как-нибудь дозировать этих двоих…
— Но…
Она тоже поднимается с кресла. Знаю, как Полуяновой тяжело удержать за зубами свежие сплетни. Но я не люблю страдать в одиночестве.
Обрываю, не дав договорить:
— Завтра Ксюш. — Застыв, на пороге кабинета, вспоминаю: — И подмени меня, пожалуйста, на процессе по Лежнякову, ладно? В четыре. Там всё равно потерпевшие заявят ходатайство об отложении. Документы на столе.
Когда дверь за мной закрывается, Ксенька что-то ворчит, но я знаю, что в четыре она свободна. А вот я вряд ли к этому времени освобожусь. Результат визита в изолятор к человеку, который десять лет назад меня ненавидел, сложно предсказать даже мне.
День выдался прохладным, и я поднимаю повыше ворот жакета. Май совсем на себя не похож — дожди сменяет ветер, а потом снова ливни, как будто кто-то сверху забыл закрыть кран в ванной и уехал на работу — прямо как я позавчера.
Стоило взять тренч, но возвращаться за ним не стану. Слишком рискованно снова встречаться с Полуяновой. Обычно важные решения в нашем филиале я принимаю единолично, но это вовсе не означает, что Ксенька при этом безропотно молчит и со всем соглашается.
Сажусь в машину — пешком до изолятора далековато — и завожу мотор, его тихое гудение заставляет встрепенуться уснувшую под передним бампером бездомную кошку. Пытаюсь понять, что чувствую перед свиданием с тем, с кем рассчитывала никогда больше не встречаться. И как ни странно, совсем ничего особенного. Лёгкую тревогу разве что.
Место нашей встречи совершенно неудивительно. Когда в детстве все вокруг говорили, что по Тимуру плачет тюрьма, это казалось смешным и глупым, но спустя десять лет я и сама научилась легко выделять таких, как он, из толпы. Скользкий бегающий взгляд, жестокость, хитрость и изворотливость, нежелание нести ответственность за свои поступки и привычка делать подлости чужими руками. Тим всегда был таким, просто раньше я этого не видела.Или не хотела видеть. Теперь уже не важно.
И всё же — это Тим. Тот, с кем прошло моё детство. Поэтому отказать в просьбе не могу.
Прибавив громкость музыки на мультируле, выезжаю на дорогу. Машина с качественным звуком — неплохая альтернатива наушникам. Нахожу подходящую композицию — агрессивную и ритмичную, настраивающую на возможную битву. Не такую, как раньше, когда правоту приходилось отстаивать кулаками. Битвы взрослых другие: в них удары наносят словами и действиями, но больно от этого бывает не меньше. Даже наоборот: раны от слов глубже и мучительней.
У полиции многолюдно. Я с трудом нахожу место, чтобы припарковать чёрный Харриер. Предъявив в дежурной части адвокатское удостоверение, спускаюсь в изолятор по узкой лестнице и стараюсь не переломать ноги. Знала бы, что маршрут сегодня проляжет через эти мрачные подземелья, выбрала бы каблуки пониже. Набойки звонко стучат по маленьким плиткам пола. Мои ярко-розовые туфли кажутся такими же неуместными здесь, как узкая юбка чёрного костюма, как брендовая сумочка или запах дорогих духов. Я здесь вся неуместная, и всё же, выпрямив спину и задрав подбородок повыше, вышагиваю по коридору, как королева.
— За кем пожаловали, Аниса Александровна? — интересуется дежурный, когда я протягиваю в маленькое окошко удостоверение и телефон.
Настал момент, когда я должна выговорить одну из непроизносимых фамилий. Отвечаю коротко, без улыбки:
— Шестаков.
Вывожу данные Тимура в заявке, пока работник изолятора отдаёт нужные распоряжения и грохочет ключами. Вхожу в дверной проём, лязгнувший за спиной металлической решёткой. Стараюсь не скривиться, вдыхая горькую смесь хлорки, сырости и подгоревшей еды.
— Первая слежка, — сообщает сотрудник, с интересом на меня поглядывая.
Слежка — это следственный кабинет, в котором обитатели изолятора встречаются с теми, кто приходит к ним из другого, свободного мира. Здесь есть клетка и скамейки. Есть некое подобие стола. Есть маленькое зарешеченное окошко под потолком и видеокамера на стене — граница между конфиденциальностью и безопасностью.
Обычно я держусь невозмутимо, но сейчас растерянность переполняет меня и готова вылиться через край. У меня ведь больше нет брони и нет щита, как когда-то. Нет за спиной огромных чёрных крыльев, делавших меня неуязвимой для всех жизненных невзгод. Нет дерзости и уверенности в собственных силах. К счастью, знаю об этом только я. Пусть так и остаётся.
Поэтому, когда закованного в наручники Тима вводят в маленький кабинет, я лишь провожаю его бесстрастным взглядом. Сознание всё равно отмечает, как он изменился — стал выше и шире в плечах, светлые волосы — когда-то очаровательно-растрёпанные — превратились в короткий ёжик. Глаза остались теми же — пронзительно синими, а губы изогнуты в прежней лукаво-нахальной ухмылке.
Знаю любовь Тимура к театральности. Он ожидал, что мы начнём с долгих, полных печали взглядов, после перейдём к воспоминаниям, а потом он сообщит суть. Но у меня нет на
