это ни времени, ни желания. Выполню обещание, данное Суходольскому, и пожелаю Шестакову счастливо оставаться. Поэтому, скрестив руки на груди, сухо интересуюсь:
— Чем обязана?
— М-м-м, как невежливо, Романова. — Улыбка Шестакова становится ещё нахальнее. — Мы ведь с тобой десять лет не виделись, а ты ведёшь себя так, словно совсем мне не рада.
Он вальяжно расселся на скамейке, широко расставив колени, и постукивает пальцами по заменяющей стол деревяшке. Словно не в клетке находится, а за столом руководителя какой-нибудь крупной компании и не в чёрный спортивный костюм одет, а в сшитый на заказ деловой. Тим здесь уместен донельзя, потому и чувствует себя хозяином положения. Он сменил фигуры на доске, теперь у него другие пешки, но сам он так и остался чёрным королём.
— Предпочла бы не видеть тебя ещё столько же, — хмыкаю я, отзеркалив его дерзкую усмешку. — Поэтому озвучивай уже цель своего спектакля, ради которого стоило беспокоить Суходольского, и я пойду.
Подстраиваясь под него, тоже делаю вид, что я такая, какой была десять лет назад. Будто ничего во мне не сломано и не разбито на хрупкие режущие осколки. Будто не зияет в груди сверхмассивная чёрная дыра там, где когда-то билось сердце.
Тимур пожимает плечами:
— Я бы не беспокоил вашего куратора, но ты сменила номер.
— Этот номер ты десять лет назад добавил в чёрный список, — легко парирую я.
— Это не значит, что я его забыл.
— А стоило бы.
Первый раунд остаётся за мной, но сложно не заметить, как Шестаков доволен тем, что я вообще пришла сюда. Для него всё это — снова игра с ходами, вилками, шахом и матом, нападением и цугцвангом.Толькоя не просто не собираюсь играть по его правилам, а не собираюсь играть вообще. Но Тим ещё далёк от понимания этого факта:
— Тебе известно, почему я здесь нахожусь? — интересуется он.
— Просто так, как и все остальные невиновные обитатели. — Вижу, что ответ ему не понравился и продолжаю: — У меня не было причин интересоваться твоей жизнью, Тимур. И до сих пор не появилось ни единой.
Это заявление заставляет собеседника подняться с деревянной скамейки: грязно-синей. Стены, решётка, стол и пол выкрашены в этот же неприятный цвет. Понимаю вдруг, что вот это отсутствие чистых цветов давит даже сильнее тяжёлого и спёртого воздуха. Уйти бы отсюда, но мы ещё не закончили.
— Зато я знаю о тебе достаточно, — Шестаков упирается пальцами в решётку и приближает лицо ко мне. Видимо, чтобы я могла рассмотреть короткую светлую щетину на подбородке, мелкие морщинки на лбу и заправленную за ухо сигарету. — Про то, как пять лет назад ты сбежала с собственной свадьбы. Про твоего сына Саву от Семенова — опера по тяжким. Про филиал адвокатской коллегии «Фемида». И даже про то, где и с кем ты сейчас живёшь мне известно. Что тебя в Невзорове привлекло? Деньги, небось?
То, как уверенно Тим сыпет деталями моей жизни, мне не нравится. Слишком напоминает угрозу. Но я не подаю виду.
— Свою личную жизнь я могу обсудить с подружками, без сомнительной необходимости приходить для этого в изолятор, Тим.
Приподнимаю перед собой руку, лениво рассматривая собственный маникюр. Шестаков старается не показывать эмоций, но злость всё равно проступает густой смолой в сжатых тонкой линией губах и напрягшейся шее. Сочится из стиснувших решётку пальцев, звучит в демонстративно безразличном голосе:
— И всё же, ты пришла, Ниса. И станешь моим новым защитником.
— Мечтать не вредно, — усмехаюсь я, отвлёкшись от придирчивого разглядывания собственных ногтей. — Не знаю, что ты там себе навыдумывал, Тимур, но в мои планы твоя защита в суде совершенно не входит.
Занимаю выжидательную позицию. Он ведь рассчитывал на что-то, приглашая меня сюда. Надеялся зацепить чем-то беспроигрышно-важным. Приходится ждать, пока Шестаков начнёт выкладывать свои козыри на стол.Делать ходы. Он не разочаровывает:
— Может, сначала узнаешь о том, в чём именно меня обвиняют?
Вместо ответа я удостаиваю его равнодушным покачиванием головы. Мне всё равно в чём. Адвокатов редко волнуют причины, поводы и обстоятельства, по которым кто-то оказался в изоляторе. Каждое дело — просто материал для работы. Как чужие деньги для бухгалтера, чужая машина для автослесаря или чужой труп для патологоанатома. А в данном случае Тимур — даже не мой клиент.
— Поинтересуешься степенью вины? Доказательствами? Резонансностью дела?
Всё это — шум, совершенно ненужный и не влияющий на моё желание защищать Шестакова. Поэтому я снова качаю головой.
— Не поверю, что про финансовую программу «Капитал будущего» тебе ничего не известно, — хмыкает он и скептически щурится. — О ней по всей стране говорили, вообще-то.
— Слышала, — киваю я, потому что об этой грандиозной мошеннической пирамиде не слышал только глухой, а количество доверчивых пострадавших исчисляется десятками, если не сотнями. Добавляю, не стараясь скрыть раздражение: — Но до сих пор не понимаю, как это должно меня заинтересовать. Если это всё, то я пойду, Тимур. У тех, кто свободен, не так много свободного времени, как у тебя.
Встаю с неудобной скамейки и иду на выход, собираясь уйти по-английски. Может, ещё на судебное заседание по Лежнякову успею.
—Это ты-то свободна, Ниса?И сказал я не всё, — произносит Шестаков так тихо, отчётливо и серьёзно, что я останавливаюсь. — Осталось самое главное.
Не оборачиваясь, жду. Чем он завершит свою тактику завлечения?[1] Чем надеется заманить меня в ловушку? Молчу. Даю шанс сделать ход, хотя где-то внутри сжимаюсь, подсознательно чувствуя, что этот ход мне не понравится.
— Если всё, что я только что перечислил, тебя не заинтересовало, то тебя точно заинтересует тот, кто с завтрашнего дня будет поддерживать обвинение по моему делу, Ниса, — глуховато и вкрадчиво произносит Тимур. Он ждёт от меня вопроса, но я прикрываю веки и задерживаю дыхание, успев догадаться, что он произнесёт до того, как в тишине слежки звучит вторая из непроизносимых фамилий: —Князев.
[1] Завлечение — идея тактического удара, в результате которого фигура противника завлекается на невыгодное для него поле.
2.Соглашение
29 мая, четверг
HeavyIsTheCrown —Daughtry
— С чего ты это взял? — вспомнив, что нужно дышать, недоверчиво интересуюсь я, потому что с Тима вполне станется солгать.
— Заключённые не так безоговорочно изолированы, как тебе кажется. — Поняв, что получил преимущество, мой собеседник довольно растягивает слова. —
