времена, Михал Игревич, такого и вообразить-то…
– Не юлите, Виноградов, – с нажимом произнес Ромашов. – Островская была постоянной любовницей Арсеньева?
– Ну как же…
– Хотите занять соседнюю камеру с Арсеньевым?
Ромашов надвинулся на Виноградова.
– Помилуйте, я ведь не за ради себя! – взмолился тот. – Как пострадает репутация… Может, ей, бедняжке, уже все равно, но есть и другие, кому… И поверьте, тоже не последние люди!
От волнения на лбу Виноградова выступила испарина.
– Он всегда только с ней и приезжал. Бывало, на пару часов, а то, помню, в августе жили целую неделю.
Ах вот как. Юный поклонник не просто заманил знаменитую приму? Все было добровольно и не впервые?
– Они были любовниками?
– Боже упаси! Вернее… Откуда ж мне знать? У меня заведение приличное, а уж под дверью я не стоял. Догадки строить – это дело ваше. А мое – о постояльцах заботиться. Больше сказать мне нечего, хоть пытайте! С вашего позволения, откланяюсь.
Ромашов остался в одиночестве. Но, право, что тут смотреть? Самая обычная комната. Безликая. Окно выходит на лес. Ничего не поломано, вещи не разбросаны, стало быть Островская опасности не почуяла. Да и с чего бы, раз приехала к любовнику?
Ромашов почесал подбородок. Одна загадка разрешилась, но понятнее не стало. Прекраснейшая женщина, мечта – принадлежит Арсеньеву. Так зачем ее убивать?
Ромашов уже спустился с веранды, когда до него донесся женский голос:
– Постойте, прошу! – немолодая дама спешно, насколько позволяли приличия, догнала его у дорожки. – Муж не велел мне лезть, но разве так можно? Я ведь слышала… Наши комнаты по соседству с тем молодым господином. Накануне вечером они так ругались с бедняжкой. Я вышла даже на балкон… Ох, как они кричали! Простите…
И женщина, кутаясь в шаль, поспешила прочь.
«Значит, обычная ссора, – подумал Ромашов. – Право слово, даже скучно. И для чего меня приставили к этому делу?..»
Ромашов был зол.
Нынче утром в казармы гренадерского полка должны были прибыть из штаба Второй гвардейской дивизии. Обещанные смотры – на фоне слухов об отправлении на фронт гвардейских частей – имели большое значение. Подполковнику Ромашову полагалось быть на плацу, приглядывать за молодняком. А не здесь, в толпе, прокладывая себе путь к Мариинскому театру.
Какого черта тут произошло – откуда столпотворение? Очередной митинг? Трамвай встал? Или просто телега увязла в снегу?
Преодолев толчею, Ромашов наконец оказался у парадного входа и с силой заколотил в закрытые двери.
Утром пришли вести из полиции. Островская была убита изогнутым клинком сантиметров в пятьдесят длиной. Очевидно, бебутом, каковой носили все офицеры артиллерии, включая Арсеньева.
«Повесить юнца – вот и вся недолга», – мелькнуло в голове Ромашова.
Но он получил приказ – разобраться в деле Арсеньева. А значит, разберется. Каким бы пустячным оно ни было.
– Господин подполковник? – спросили из-за приоткрывшихся дверей.
Ромашова повели по богато украшенным холлам Мариинского театра. Ковры, лепнина, картины в человеческий рост, золоченые канделябры, хрустальные люстры… Убранством театр мог посрамить императорский дворец.
– Извольте сюда.
Стену гримерной украшал огромный портрет Островской. Балерина была красива некоей мистической красотой. Полупрозрачные глаза, светлые завитки обрамляют высокий белый лоб, манящая улыбка. Повсюду висели афиши с ее изображением – это прекрасное лицо знал весь Петербург.
«Хороша!» – подумалось Ромашову.
Хотя хозяйки несколько дней как не было в живых, все вокруг хранило ее след. Стул чуть отодвинут, косметика в рабочем беспорядке, чашка с темными следами кофе, припыленное пудрой зеркало отражало батарею балетных костюмов.
– Добрый вечер, Михаил Игоревич, – послышался вкрадчивый голос.
Ромашов обернулся. Человек в дорогом фраке, стоявший в проходе, был уже немолод, с сединой в бакенбардах и благородным, спокойным лицом.
– Господин директор?
– Нет.
Мужчина вошел в гримерку и, откинув полы фрака, уселся на единственный стул. Оставшийся стоять Ромашов отметил, что его лицо окрашено в нездорово сероватый цвет. Будто тот плохо ел и мало спал в последнее время. А глаза… они казались мертвыми.
Меньше всего этот человек походил на директора театра.
– Я граф Мещерский. Думаю, вы обо мне слышали.
Ромашов слышал. Богатый и влиятельный меценат, знаток и любитель искусства, неофициальный покровитель столичных театров.
– А вы – подполковник лейб-гвардии Ромашов. Кавалерист, участник сражений, неоднократно награждены за бесстрашие, отвагу и решительность, – сцепив руки на коленях, произнес Мещерский. – Что ж, именно такой человек и должен расследовать убийство Иры.
– Простите?
– Я хотел посмотреть, кому выпало заниматься этим делом. А заодно и предложить посильную помощь, ежели потребуется.
– Не думаю, ваша светлость. Убийца известен. Дело пустячное.
– Быть может, и пустячное, однако ж нынче, когда повсюду смутьянство, разброд и беспорядок, для полиции даже пустяк может обернуться непосильной задачей. Поэтому я рад, что убийством Ирины занимается военный. Арсеньев должен понести наказание.
– И понесет, – кивнул Ромашов. – Позвольте спросить: вас это заботит сугубо из любви к балету?
Он отчетливо понимал, что дерзит, но прямой вопрос о связи с Островской был бы дерзостью куда большей.
– Разумеется, нет, – ответил граф. – Ирина – она…
Мещерский повернул лицо к столику под зеркалом; едва касаясь, прошелся пальцами по кромке кофейного блюдца.
– Она была необычайной женщиной. Ее талант, красота – это лишь оправа. Настоящий бриллиант – сама Ирина. Драгоценность, каковой еще не было.
Со скорбной улыбкой граф воззрился на портрет Островской.
«Драгоценность, значит?» – подумал Ромашов.
– Позволите мне бестактный вопрос?.. Известно, что у всех балерин имеются покровители, и характер отношений между ними тоже… известен. Вы были близки с Островской? Уверяю, этот разговор останется между нами.
– Близки? О да. Но вам, боюсь, такой близости не понять. Прошу меня простить, но вашему брату известна лишь низшая из форм любви, доступная через банальное совокупление.
Ромашов отметил, с каким отвращением Мещерский произнес последнее слово.
– Мы беседовали – порой часами. Обсуждали театр, книги, политику. Она была умна, прекрасна, слишком чиста…
Ромашов подождал, пока Мещерский продолжит, но, так и не дождавшись, осторожно произнес:
– Но вам ведь известно, что Арсеньев… кхм-м…
Граф поднял руку, приказывая Ромашову замолчать.
– Этот ублюдок каким-то образом возымел на нее влияние. – В его спокойном голосе звенела ледяная ярость. – Ей бывало скучно… я позволял ей некоторые шалости, однако же вижу, что зря. Если бы только Ира могла увидеть низменную природу этого якобы офицера! Я должен был оградить ее от таких Арсеньевых, Фокиных.
– Фокиных?
– Фокин, балетмейстер. Боюсь, он подсовывал ей кокаин. Но она, конечно, была выше этого.
Ромашову вспомнилась коробочка с белым порошком на столе в пансионате. Определенно, насчет Островской граф немало заблуждался.
– Слишком поздно я понял, что она вот-вот погубит себя. Я должен был ее спасти. Но
