Я пытался ее вразумить. Куда там! Арсеньев, к слову, хорошо на нее действовал, жаль, что он решил разорвать эти отношения…
– Вы хотели сказать, Островская решила… – перебил Ромашов.
Фокин рассмеялся.
– Ни черта вы не знаете, подполковник! Это не Ира бросила Арсеньев, а Арсеньев – Иру!..
– Господин подполковник! – прервал их вбежавший адъютант. – Полиция…
– Уже?
– Ломятся в двери. Мы тут обнаружили кое-что во время обыска.
Адъютант вынул из-за пазухи спрятанный в ножны бебут. Серебряная резьба, крестовая гарда… Еще до того, как адъютант обнажил клинок и указал на выгравированную поверх фамилию, Ромашов понял, кому он принадлежит.
– Дядь, купите газетку?
Мальчишка, перекрикивая топот марширующих мимо солдат, размахивал перед ним свернутой в трубочку «Русской волей». Ромашов часто покупал у него утренние газеты. Вот и сейчас по привычке сунул копейку в грязную ладошку.
Его мысли целиком занимал злосчастный кинжал. Он ломал решительно всю картину. Как оно было раньше: любовники поругались, оба под кокаином. Островская пригрозила, что расскажет все невесте. Парень испугался, схватился за оружие. Потом бежал, сбросил кинжал и напился до беспамятства.
А что теперь? Арсеньев потерял бебут еще до поездки в пансионат?
Ромашов сел в повозку и развернул газету. Что-то упало под ноги, но он не наклонился поднять. Слишком привлекла первая полоса с крупным портретом Островской.
Добрая половина статьи повторяла давно известные факты. Однако дальше смаковались подробности личной жизни примы. Ромашов раздраженно бросил газету на сидение. Конечно, репутация Островской больше не понадобится, но и грязи такой она не заслужила.
Взгляд нечаянно упал на листок бумаги, выпавший из газеты. На нем была надпись от руки:
«Вас назначили, чтобы наказать виновного, а вместо этого вы очерняете Иру. Прекратите раскапывать эту грязь, иначе нам придется вмешаться».
Ромашов смял бумажку изувеченной рукой.
«Вот так, значит?»
Он не терпел угроз и уж тем более не привык поворачивать из-за них назад. Поэтому Ромашов ничуть не поколебался, выходя из повозки и направляясь к тюрьме.
Арсеньев будто истлел, слился с пепельно-темными стенами.
– Герман! – позвал Ромашов.
Тот молчал, лишь дыхание стало громче. Привыкнув к полумраку, Ромашов разглядел, что юноша с остервенением крутит в руках медальон с женским профилем внутри. Нет, не Островская. Может, невеста?
– Я н-не б-буду с вами разг-г-говаривать.
– Напрасно. Быть может, твоя участь не столь безнадежна.
– С-смеетесь? Д-даже если меня вып-п-пустят п-прямо сейчас, моя жизнь кон-нчена. В-военная карьера пот-т-теряна, отец раз-зочарован во мне. Или, б-быть может, вы в-в-вернете мне н-невесту, которая в красках узн-нала про Иру?
– Отчего же ты не боялся потерять все это, гуляя по кабакам с Островской?
– П-пришли ос-суждать меня?
– Помоги мне, и я, возможно, сумею помочь тебе. Твой кинжал нашли в «Орхидее», стало быть орудием убийства он не был. Это не снимает обвинений, но заставляет усомниться в твоей причастности.
– Что в-вы от меня х-хотите?
– Я кое-чего не понимаю. Что произошло в пансионате? Почему ты сбежал? Может, ты и убийцу видел?
– Нет. Боже, к-к-кон-нечно нет! Мы поссорились, это п-правда. Я б-был очарован Ириной. Но в-видит Бог, я любил мою н-невесту, Надю. Она чистая, искренняя. А Ира – заг-гадочная, волнующая. Г-господи, как же я з-з-запутался…
– Отставить поэзию. Говори прямо!
– Я с-собирался все з-закончить. Не хот-тел обманывать Надю, но Ира… Я боялся, что она сделает к-какую-нибудь г-глупость. Но лучше н-не становилось, мне стало к-к-казаться, что она п-падает в пропасть и меня тащит за собой, поэтому я наконец решился. Хотел разойтись п-по-хорошему, но Ира ус-строила скандал в «Орхидее». Реш-шил отвезти ее в пансионат, но там стало т-только хуже. Снова ругались. Я уехал. П-потом нап-пился. Не знал, к-как мне вып-путаться из всей эт-той ис-стории.
Ромашову показалось, что Арсеньев говорил искренне. Однако же – если он не виновен – кто убил Островскую?
– Ирине кто-нибудь угрожал? Поклонники, завистники?
– К-конечно, б-были и те, и д-другие, только Мещерский тщательно об-берегал ее от вс-сего этого. Иногда д-даже пугающе т-тщательно.
Ромашов глубоко задумался.
– Н-ну, ч-что скажете?
– Скажу, что мне нужно начать сначала.
Пожилой домоуправитель встретил уставшего Ромашова у двери офицерского дома. Вид у старика был озадаченный.
– Господин полковник разыскивает вас, Михаил Игоревич. В казармах вас нет, не отвечаете на этот, как его, летефон. Господин полковник был оченно сердит, на смотрах какая-то беда приключилась.
Не снимая обуви, Ромашов вошел в гостиную и упал в кресло. Расстегнул ремень, снял кобуру с револьвером.
Целый день, заново всех допрашивая, он запрещал себе думать о записке с угрозой. Теперь же выудил из кармана скомканную бумажку, расправил, перечитал. «Вас назначили, чтобы наказать виновного…» Не «найти виновного», а именно «наказать». От него не ждали той дотошности, с которой он взялся за дело. Ну еще бы! Подполковник, в прошлом кавалерист, – разве такой будет цепляться к мелочам, выискивать неточности?..
Кто-то стоял за этим назначением. Гришинский знал Ромашова и, коли б хотел запутать дело, точно не поставил бы дотошного подполковника. Значит, Гришинский – просто проводник чужой воли. Вот только чьей?
Ромашов с тоской посмотрел в окно. Повышение. Протяни он руку – был бы у него и чин полковника, и гренадерский полк в придачу. Но нет, надо было ему вламываться в злосчастную «Орхидею», допрашивать Фокина, вытаскивать бебут Арсеньева…
Зачем? Зачем оно все это сделал?
«Потому что Арсеньев не виновен».
Звонок застал Ромашова врасплох. Телефон в полку провели совсем недавно и лишь высшим офицерам. Привыкнуть к устройству Ромашов не успел.
– Слушаю, – устало произнес он в трубку.
– Михал Игревич?.. – прошептали на том конце. – Это Виноградов. Вы, должно быть, не помните меня. Мы встречались несколько дней назад, в пансионе.
Ромашова будто молнией поразило.
– Я помню. Внимательно слушаю.
– Мне… мне нужна ваша помощь. Мне угрожает страшная опасность.
– Что? Говорите четче!
– У нас пропали служанка и конюший. Те, что дежурили в ту самую ночь. А за мной всюду следуют двое мужчин.
– Зачем вас преследовать? – спросил Ромашов.
– Та служанка… я слышал, как она говорила, дескать, больше не может молчать. Будто госпожа Островская ей в кошмарах является.
Ромашов с силой сжал трубку.
– Так она видела убийцу?!
– Михал Игревич, нам приказали молчать! Мне страшно, мне нужна защита!
– Будет вам защита, черт вас дери! Где вы находитесь?
– Я в городе, в съемной квартире. Диктую адрес…
Швырнув трубку, Ромашов тотчас же вылетел за дверь.
Свидетель! У него есть настоящий свидетель!
Доходный дом, на который указал Виноградов, располагался в самом начале набережной Фонтанки и выходил окнами аккурат на Летний сад. Вокруг царила январская
