сих пор неясно, отчего вероломным убийством госпожи Островской занимается армия, а не полиция. Быть может, у убиенной был чин штабс-ротмистра? Так или иначе, назначенный расследовать дело подполковник демонстрирует удивительную нерешительность при наличии неопровержимых доказательств».
Гришинский ткнул в еще один разворот.
– А вот из «Современника»: «Чем только занимается Ромашов? Тянет время! Не в том ли причина, что Арсеньев – его прямой подчиненный?»
Ромашов заскрипел зубами.
– Суки, – не выдержал он.
– Послушай меня, Миша, – оторвал глаза от газеты Гришинский, – заканчивай с этим делом. У меня тут смотры в полный рост. Ты мне на плацу нужен. Не за горами, когда наших на фронт отправят.
– Понимаю.
– Ни хрена ты не понимаешь, – покачал головой полковник. – Мне тут намекнули: ежели смотры удадутся, меня представят к повышению. Дивизию дадут. Седьмую пехотную. Ну и генерал-майора, само собой.
– Поздравляю.
– Это я тебя поздравляю, Миша. Ежели я пойду наверх, то непременно прослежу, чтоб мое место занял достойный человек. А ты, Миша, достойнейший из всех.
Ромашов с удивлением воззрился на полковника.
«Неужто повышение?!»
– А потому давай заканчивай с этим Арсеньевым и возвращайся к своим обязанностям. Понял?
– Как не понять, Алексей Самойлович. Прикажете идти?
– Прикажу.
Закрыв дверь полковничьего кабинета, Ромашов выдохнул. Гришинский, конечно же, прав. Чего тянуть? Доказательства вины Арсеньева очевидны – даже газетчикам.
– Прошу прощения, господин подполковник! – окликнули его из-за спины.
– Что еще?
Обернувшись, Ромашов увидел адъютанта.
– Сегодня вы приказали… кхм… рекомендовали установить слежку за господином Фокиным. Нынче он отправился в одно заведение на Лиговском. «Орхидея».
– Отбой, снимайте наблюдение, – махнул рукой Ромашов. – Дело окончено.
– Полагаю, вам стоит знать, что эта «Орхидея» – кокаиновый притон, где марафетится не только всякое отребье, но еще и местные вольнодумцы.
«Меня это уже не касается, – попытался убедить себя Ромашова. – И все же… какого черта известнейший балетмейстер империи делает в кокаиновом притоне?»
Вспомнились коричневые баночки немецкой фирмы «Марк». Марковский кокаин считался лучшим и продавался по полтиннику за грамм, когда самый дешевый можно было купить копеек за двадцать пять. После возвращения из госпиталя, где кокаином снимали морфиновую ломку, Ромашов и сам долго боролся с дурной привычкой.
– И еще, господин подполковник, – торопливо добавил адъютант. – Фокин так спешил в «Орхидею», что бросился туда сразу после вашего ухода. Прервав репетицию.
Ромашов нахмурился. А вот это уже странно – Фокин произвел впечатление человека, для которого нет ничего важнее балета.
– Так что прикажете? Обратиться в полицию?
– Ну, ежели мы хотим, чтобы притон проверили где-то к Рождеству, то да, следует обратиться в полицию.
Ромашов закусил губу.
«Гришинский не обрадуется. А-а-а, к черту! Будь оно все проклято!»
– Обратись к штабс-ротмистру Волкову. – хмуро произнес Ромашов. – Скажи, что я приказал подобрать человек десять-двенадцать для небольшого моциона. Скажешь, что получили наводку на революционеров.
Штурм начался безукоризненно. Бандитов на карауле обезоружили и втолкали внутрь притона.
– Стоять, полиция! – орали впереди. – А ну стоять!
Шальная пуля разбила в щепки косяк слева, брызнул осколками бар. Ромашов высунулся и метким выстрелом уложил отступавшего бандита.
– Сложить оружие! Немедленно!
Его послушались, хотя и не сразу. Застрелили еще троих, прежде чем державшая притон банда смирилась с неизбежным.
– Ну и дела, – пробормотал Ромашов, ступая меж перевернутыми столами и вжавшимися в пол кокаинистами.
– Докладываю, господин подполковник! – подошел адъютант. – Убитых нет, четверо легко ранены. С их стороны шестеро мертвецов, трое раненых и, эм-м, один из посетителей получил пулю в живот.
– Ну так вызовите медиков! – махнул рукой Ромашов. – Кто тут заправляет этой дырой? Ко мне его, быстро!
– Боюсь, с этим будут сложности.
Адъютант указал взглядом на корчащееся на полу тело. Пуля угодила бандиту аккурат в шею, раздробила кадык. Ромашов сплюнул.
– Найдите Фокина! Бандитов связать и обыскать. Снаружи свистят, значит через минуту-две тут будет полиция!
Переведя дух, Ромашов осмотрелся. Интерьеры «Орхидеи» ничем не отличались от обычной питейной. Отличалась публика. Бледные лица, остекленевшие глаза, сведенные челюсти. Кто-то в голос рыдал, кто-то требовал объяснений. Полуодетая девица дрожащими руками собирала рассыпавшийся по полу порошок.
– Эффектно вы появились, подполковник, – вздохнул доставленный к Ромашову балетмейстер. – Не думали в театр режиссером пойти?
Фокин выглядел помятым. У его дорогого костюма не хватало рукава и пуговиц – кажется, сопротивлялся.
– Надеюсь, нынче вы ничем не заняты? – спросил Ромашов.
– Что вы хотите, господин подполковник? Я гулял по Литейному, подумал заглянуть к знакомому, однако же перепутал адрес…
Внутри Ромашова полыхнуло. Схватив Фокина за грудки, он втолкнул его в приоткрытый чулан и с силой прижал к стене.
– Что ты здесь делал?! Отчего после нашего разговора рванул сюда?
– Да что вы себе…
Договорить Фокин не успел – изуродованной рукой Ромашов схватил балетмейстера за шею.
– Я… Господи!.. Да скажу я! – прохрипел тот. – Отпустите!..
Ромашов разжал пальцы.
– Черт вас дери, подполковник! Я всегда был на стороне Иры.
– Что ты здесь делал? Говори!
Фокин потер шею.
– Ну и манеры… Ира кокаин принимала. На репетициях была на марафете. Я не сильно возражал, нынче у каждой второй балерины в пудренице отнюдь не пудра.
– Что. Ты. Здесь. Делал.
– Я… я… присматривал за ней. Боялся, что перейдет к более сильным веществам. Да уберите же руки! Я платил местным ублюдкам…
– Что? – вырвалось у Ромашова. – Платил?
– Да, будьте вы прокляты! Платил!
– Зачем?
– Я знал, что Ира часто марафетится именно в «Орхидее». Рано или поздно ей подсунули бы героин или морфий, и тогда все, плакал мой «Эрос»! Однажды я набрался смелости и заявился сюда. Предложил местному воротиле приглядывать за Ирой, чтобы никакая сволочь… Я не мог им позволить вот так взять и уничтожить ее! Мне потребовалось всего полтора года, чтобы вознести ее на самый верх… и вознестись самому, конечно. Черт, подполковник, вы даже не представляете, насколько это тяжело! Одного таланта мало – ничего бы не вышло, если бы в свое время я не познакомил Иру с графом Мещерским.
– Значит, подложили ее под графа?
– Разочарую вас, он так и не притронулся к ней. Впрочем, получилось даже лучше. Он ее боготворил, оберегал ее ангельскую чистоту. Осыпал цветами, украшениями, подарил особняк на Английской набережной. А главное – сцену Мариинского театра. О, не смотрите на меня так, я использовал Иру не больше, чем она – меня. Я подарил ей жизнь, о которой она и мечтать не смела.
– И паскудную смерть.
– Разве я мог предположить, что она не выдержит груза популярности? Что затоскует, начнет ссориться с Мещерским, подсядет на кокаин, заведет сомнительные связи?
Фокин покачал головой.
– А видели бы вы места, в которых она бывала, – в самых наигрязнейших и наиотвратительнейших!..
