и богатство. Убранство зала было великолепным, но не вычурным: тяжёлые ткани глубоких оттенков, длинные столы из тёмного дерева, серебряные кубки, отражающие свет факелов, и резные блюда, наполненные угощением.
Эвелин усадили по правую руку от лорда Торберна — место почётное, говорившее больше любых слов. В высоком зале под сводами, украшенными резьбой и старыми щитами, гул голосов, звон кубков и тихая музыка менестрелей сливались в единый, торжественный шум.
Стол поражал изобилием.
Жареное мясо дичи, запечённая рыба с травами, хлеба разных сортов, сыры, фрукты, сладкие пироги — всё это было привычно для знатного двора. Но взгляд Эвелин вдруг зацепился за иное.
Котлеты.
Не грубые мясные лепёшки, какие иногда подавали в простых домах, а аккуратные, подрумяненные, с хрустящей корочкой, поданные с чем-то, удивительно напоминавшим соус. Рядом — сэндвичи: ломти хлеба, между которыми лежали мясо, сыр и зелень. Чуть дальше — миски с нарезанными овощами, заправленными лёгкой, свежей смесью масла и трав.
Эвелин на мгновение замерла, забыв о разговоре рядом.
«Не может быть…» — мелькнуло в голове.
Это было слишком знакомо. Слишком… не отсюда.
Она осторожно попробовала один из салатов — и сомнений не осталось. Ни одна местная хозяйка не стала бы резать овощи так, не сочетала бы их именно в такой пропорции. Это была не случайность. Это была память о другом мире.
Её сердце забилось быстрее.
«Значит, в этом доме… есть ещё один», — подумала она, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.
Лорд Торберн, сидевший рядом, заметил, как изменился её взгляд. Он не повернул головы, но чуть склонился к ней и негромко сказал:
— Вижу, ты внимательна, внучка Ричарда.
Эвелин вздрогнула от этого обращения.
Менестрель как раз закончил песнь о древних походах, и лорд Торберн поднялся со своего места. Шум в зале постепенно стих.
— Друзья и вассалы, — произнёс он звучно, — сегодня в моём доме гостья, чьё имя мне дорого. Леди Эвелин Маккен — внучка Ричарда Корвида, моего лучшего друга, с которым мы делили хлеб, меч и кровь.
В зале прошёл гул — уважительный, внимательный. Многие повернули головы, вглядываясь в молодую женщину, пытаясь уловить сходство с легендарным именем.
Торберн посмотрел на Эвелин уже открыто, и в его взгляде мелькнуло нечто тёплое, почти отеческое.
— Его кровь жива в ней, — добавил он. — А значит, она под защитой моего очага.
Это были слова не только гостеприимства — это было признание.
Эвелин склонила голову, принимая честь, но мысли её были далеко от пира. Она ощущала, как вопросы роятся в голове, как догадка всё крепче пускает корни.
Откуда здесь эти блюда? Кто принёс их в этот дом? И жив ли он — тот, кто помнит другой мир?
Торберн снова сел и, словно между делом, негромко произнёс, не глядя на неё:
— Я вижу, у тебя много вопросов, девочка.
Он сделал глоток из кубка.
— Не здесь. И не сейчас. Мы поговорим об этом позже.
Его голос был спокоен, но в нём звучало обещание — и предупреждение.
Эвелин медленно выдохнула и позволила себе улыбнуться, возвращаясь к роли гостьи. Но внутри уже всё было решено.
Менестрели сменяли друг друга, словно соревнуясь в искусстве: одни пели о древних битвах, другие — о любви и дальних странствиях, третьи — о славе рода Мак Гилле-Бригте. Их голоса то взлетали под своды, то мягко стелились над столами, создавая ощущение праздника, где прошлое и настоящее сидят рядом.
Лорд Торберн наблюдал за гостями из-под тяжёлых век, иногда переглядывался с сыновьями, иногда задерживал взгляд на Эвелин. В этом взгляде не было ни насмешки, ни снисхождения — лишь внимательное, выжидающее любопытство.
Глава 3: Йенн. 1049 год.
Весна 1049. Разговор у костра (время попадания Ирина в тело Эвелин).
Весна пробуждала лес, но холод зимы ещё не покинул Атолла. Снег под ногами хрустел, ручьи журчали меж деревьев, ветер щипал лицо, а вдали волчий вой рвал тишину.
Мы с моим собратом по оружию лордом Калдуном устроились у костра, и огонь, как редкий друг, согревал замёрзшие пальцы. Калдун смотрел на пламя, словно пытался угадать в нём мои мысли.
— Йенн… давно не приходили письма из дома? — спросил он, тихо.
Я достал из сумки немного смятые свитки, хранившиеся от дождя и ветра.
— Последние приходили от матери Фионы… и от Роба, — сказал я, ощущая тяжесть слов.
Леди Фиона держала хозяйство крепкой рукой, и это чувствовалось в каждом её письме. Она не признавала Эвелин как хозяйку замка, её тон был строг и иногда сдержанно суров:
«Эвелин тяжело перенесла беременность. Родила с трудом. Болезнь затянулась, боюсь, она может совсем зачахнуть».
Но внукам Фиона радовалась. Особенно мальчику — наследнику клана.
Моя мать, леди Фиона, женщина с твёрдым взглядом и железной хваткой, держала замок в своих руках. В её письмах сквозило недовольство Эвелин, которую она не считала достойной хозяйкой. Болезнь невестки после тяжёлых родов раздражала леди Фиону, и её письма были полны горечи, а не заботы.
Письма Роба были теплее: он писал о том, как охраняет земли, бережёт клан, о том, какая тихая и добрая Эвелин, о славных племянниках. И о том, что Эвелин приходится нелегко под свекровью.
«Мы ждём тебя домой, Йенн», — писал Роб.
Но с конца весны 1049 года писем не было уже давно. Пустота от их отсутствия давила сильнее любого врага.
— Ты смотришь на огонь и, кажется, видишь дом… — улыбнулся Калдун.
Я тяжело вздохнул и признался:
— Да… о письмах, которых нет… о Эвелин и детях.
Калдун, взметнув искры, усмехнулся:
— Ты раньше был охоч до женской ласки. Молодые вдовы и девицы находили у тебя приют в постели. А теперь мечтаешь лишь о доме?
Я посмотрел на языки пламени, чувствуя, как холодный ветер терзал кожу, и тихо ответил:
— Нет… теперь я хочу домашнего уюта. Семьи. Любящей жены и детей. Но жена у меня почти ребёнок, едва распустившаяся в жизни.
Он усмехнулся и плеснул снегом на огонь. Пламя треснуло и осыпалось искрами.
— Эвелин? Я помню ее в день вашей свадьбы. Она два года назад была ребёнком, красивым ребёнком. Теперь родила близнецов. Сколько ей уже? Девятнадцатый? Так что если тебя и ждёт дома жена, то она уже должна расцвести… войти в пору, как наливное яблочко.
Я отвёл взгляд, не желая возвращаться мыслями к брачной ночи — грубой, холодной, под надзором королевского стража, когда моё сердце металось между данью долгу и Айрен, ласковой вдове, чья любовь казалась мне истинной. Память понесла меня
