одиноко, и у меня почти не было надежды, — сказала мама. — Так очень долго у меня почти не было надежды.
Джоджо встала, и плед лужей растёкся вокруг её ног.
— Мамочка?
— Однажды я, может быть, буду готова сделать то, для чего родилась, — сказала мама. — И тогда, возможно, ты понадобишься мне рядом.
Джоджо трясло так, что она не могла унять дрожь. Её мама умерла и ушла — и всё же каким-то образом была сейчас здесь. Мама никогда бы не причинила ей вреда. В только что сказанных словах не было угрозы, но Джоджо дрожала и от страха, и от изумления, охваченная странно возбуждающей тревогой.
Застывшее изображение на видео оттаяло. На экране Джоджо сказала:
— Что пообещать?
Её мама сказала:
— Что ты никогда не изменишься, — и запись пошла так же, как в первые два раза, когда девочка это смотрела.
Она перемотала пультом и снова нажала PLAY, смотрела и ждала. Но если в третий просмотр и случилось какое-то наваждение, если с Того Света и пришло сообщение, в четвёртый раз оно не повторилось. И в пятый, в шестой.
Джоджо знала: то, что произошло, было настоящим. Она не выдумала этого от недосыпа и не сошла с ума от горя. Она никому ничего не расскажет — будто это явление слишком свято, чтобы делиться им.
Ты скоро уедешь, Джоджо, уедешь, чтобы взрослеть где-то в другом месте.
Через четыре дня её увезли в Санта-Фе — жить к тёте Кэтрин, сестре её матери.
Может быть, много лет спустя я протяну к тебе руку и попрошу тебя вернуться домой.
Шли годы, и яркость того эпизода в безлунную ночь в Монтане неизбежно тускнела. Она не забыла его совсем, но со временем стала верить, что всё было не таким, каким казалось тогда, что, скорее всего, это была фантазия, порождённая отчаянным горем. Воображение у неё всегда было богатым.
Однажды я, может быть, буду готова сделать то, для чего родилась. И тогда, возможно, ты понадобишься мне рядом.
В этом не было смысла. Её мама родилась дважды: один раз — в мире живых и один раз — в мире мёртвых, откуда она никогда не вернётся и откуда у неё никогда не будет причины звать дочь к себе.
И годы шли, и годы шли…
2
Со временем Джоанна Чейз поймёт, что безумие началось в понедельник вечером, тринадцатого июля.
Когда она готовила ужин — салат из пальмовых сердечек, пасту в сливочном масле с кедровыми орешками и горошком, — ей показалось, что она слышит, как её машина заводится с рёвом двигателя.
Поскольку она жила в благополучном районе мирного города, поскольку была самостоятельной и не склонной к паранойе, и поскольку её охранная система сейчас была включена в домашнем режиме, ей и в голову не пришло, что кто-то мог проникнуть в гараж, чтобы угнать автомобиль. К тому же оба электронных ключа висели на доске с крючками в прачечной, и машина отпиралась только перед тем, у кого есть ключ.
Скорее озадаченная, чем обеспокоенная — уж точно не испуганная, — Джоанна прошла через прачечную и открыла дверь в гараж. Её чёрный Lincoln Continental стоял с работающим двигателем; горели габаритные огни, фары заливали светом технические шкафы. В машине никого не было.
За седаном стоял её внедорожник, белый Lincoln Aviator, — тихий и тёмный, как ему и положено.
Прежде у неё был Lexus, и у того случались проблемы с электропроводкой. А её машины Lincoln были великолепны и никогда не доставляли ей хлопот — до, возможно, сегодняшнего вечера.
— Что за чертовщина? — подумала она.
Она обошла Continental сзади, подошла к левой стороне, открыла переднюю дверь и устроилась за рулём. Карта навигационной системы уже загрузилась. На экране оранжевый квадратик и слово СТАРТ будто приглашали прикоснуться — словно кто-то уже ввёл адрес.
Хотя на это приглашение она не откликнулась, мягкий женский голос автомобиля посоветовал ей соблюдать все правила дорожного движения и следовать голосовым указаниям к месту назначения.
— Мой пункт назначения — ужин, милая, и я могу дойти туда пешком, — сказала она, нажимая кнопку зажигания.
Двигатель смолк, и экран потух после того, как автомобиль попрощался своим запрограммированным прощальным видео и аудио.
Она вышла и вернулась к двери, соединяющей гараж с домом. Стояла и смотрела, пока габаритные огни и фары не погасли сами. Подождала ещё минуту или около того, опасаясь, что Continental подхватил вирус Lexus и сейчас, издеваясь над ней, заведётся снова.
Когда седан так и остался тихим и тёмным, она вернулась на кухню и откупорила бутылку хорошего каберне. Вино она пила не каждый вечер, но перспектива того, что она купила ещё один лимон на четырёх колёсах, требовала бокала-другого. Может, трёх.
Пока она ела, она слушала, как Рубинштейн играет Моцарта, и читала «Колымские рассказы» Варлама Шаламова. Он провёл семнадцать лет, медленно умирая от голода в советском лагере смерти в самой глубине Сибири и, хотя его освободили в 1951-м, ещё тридцать лет прожил под сапогом коммунизма. Музыка поднимала ей сердце, а рассказы заставляли быть благодарной за еду перед ней.
В большинство ночей она спала хорошо, и в этот раз вино увело её в сон глубже обычного. Она не засыпала под включённый телевизор, но когда в два часа ночи открыла глаза, экран был залит серым светом мёртвого и беззвучного канала. Она нащупала пульт и выключила телевизор. Сонная, едва проснувшаяся, она не могла наверняка понять, далёкий звук двигателя, набирающего обороты, — настоящий или это всего лишь остаток сна. Она снова провалилась в дремоту раньше, чем любопытство успело заставить её откинуть одеяло и встать с постели.
3
Рассвет в Санта-Фе, Нью-Мексико, иногда дарил павлинье небо, раскрывающее сердце чуду, даже если день включал запись на лечение корневого канала или, в случае Джоанны, перспективу услышать от автомеханика диагноз, почти столь же тревожный, как дурные вести от онколога. На рассвете во вторник она стояла в маленьком дворике, окружённом стеной, пила кофе и смотрела, как новый день распахивает своё пёстрое оперение на востоке.
В восемь часов она оставила Continental в дилерском центре Lincoln и получила подменную машину. Утро было забито делами, но к одиннадцати тридцати она вернулась домой.
Обед — сэндвич с индейкой — она съела за своим столом в кабинете, продолжая работу над текущим романом. Сюжет строился вокруг
