будто мы въехали в холодильник, и в этот самый момент поезд резко останавливается, со скрипом и скрежетом, а свет в нём гаснет.
* * *
Мой визг прерывается резко — от удара по лицу. Какая-то девчонка с размаху бьёт меня, отчего я затыкаюсь, с непониманием глядя на неё. Хочется плакать, а ещё очень страшно, но тут загораются фонарики. Не телефоны, а именно фонарики. А мой света совсем не даёт, как будто разрядился мгновенно, что странно, он же полный был!
— Ты что сделала! — вызвериваюсь я на неё. — Да я тебя!
— Заткнись, дура! — орёт она на меня и грязно ругается.
В переводе на литературный язык, которому поклоняются мои предки, её речь сводится к тому, что настало фиаско, поэтому я должна сидеть тихо, если жить хочу. Я ошарашенно оглядываюсь, но тут чувствую руки Валеры. Он обнимает меня как-то по-хозяйски, я даже вырваться хочу, но в следующий момент просто плачу, потому что не понимаю происходящего.
Я даже ругаться матом не умею. И с девками говорить, потому что страшно очень — предки ревнители русского языка, а проверять, что будет, я не хочу. Бить не бьют, но всё бывает в первый раз, вот и не хочу. Потому и друзей у меня нет — не могу я на привычном им уровне поддержать разговор. Я-то понимаю, что такое треш, кринж, но заставить себя говорить так не могу — страшно. Как-то подсознательно страшно… Кстати, рыдаю не только я, кажется, вообще все девчонки в вагоне.
— Прекратили слезоразлив! — приказывает военный. — Собрались кучкой и пошли за мной!
— Зачем? — удивляюсь я.
— Тебе мало? — интересуется у меня давешняя девка, размахиваясь.
— Не надо, — мягко просит Валера. — Она всё поняла, мы идём.
Он держит меня, объясняя на ухо, что если я не хочу быть избитой, то должна слушаться — это в моих интересах. Мне так страшно, что я уже ничего не соображаю, поэтому делаю, как он говорит. Ну, как военный говорит, потому что вижу — все испуганы, а этот, в форме, он какой-то собранный.
Парни отжимают двери и начинают вынимать подруг, так медленно-медленно и моя очередь наступает. Я понимаю, что сейчас лучше не выёживаться, потому что просто изобьют. Я потом точно за всё отыграюсь. Сломавшееся метро — не повод впадать в неконтролируемую истерику, я для неё другой повод найду, получше. Потому что у истерики должны быть цели, просто так рыдать — плохо закончится, мне это в школе так хорошо объяснили, что потом неделю батя из дому выгнать не мог.
Мы идём куда-то в ночь всей толпой. Фонари не горят, только впереди то тут, то там мелькает свет. Девки в толпе говорят, что Вячеслав Игоревич всё метро знает, потому что он преподаватель по гэ-о. Что это значит, я не понимаю, но и не стремлюсь особо понимать. Мне сейчас главное не убиться, ещё и Валера то ли поддерживает, то ли лапает. Хрен с ним, пусть лапает, потом разберёмся, когда к людям выйдем.
Странно я себя веду, даже очень странно, по-моему, но мне просто очень страшно, до невозможности, а мы идём куда-то, непонятно куда. Военный нас ведёт, видимо, зная, куда и зачем, но на самом деле… Впрочем, вряд ли нас тут убить хотят или, там, изнасиловать. Значит, тут что-то другое.
— Привал, — слышится, когда мои ноги уже отваливаются.
Я сажусь прямо на рельсы, даже не думая о том, что может стукнуть током. Судя по всему, уже не может. Так вот, сажусь я и начинаю пытаться оживить телефон, а он всё не оживляется, как будто заряда совсем нет, но как такое может быть? Валера присаживается рядом, обнимая меня за плечи. Ну хоть под юбку не лезет, и то спасибо.
— Ты сообщение прослушала? — интересуется он у меня каким-то очень спокойным голосом, а я чувствую себя так, как будто на меня сейчас потолок упадёт.
— Не полностью, — признаюсь я, ощущая себя сейчас отнюдь не взрослой.
— Сообщение было о воздушной тревоге, — говорит мне Валера. — Знаешь, что это значит?
— Учебная какая-нибудь, — отмахиваюсь я. — Ну откуда здесь воздушная тревога?
— Это ядерная война, — объясняет он мне, на что я смеюсь.
— Не говори чуши! Какая ядерная война? Откуда? — отвечаю я ему, но тут вдруг меня сковывает ужасом. — Не может быть…
Я начинаю плакать, потому что ядерная война — это мамы и папы больше нет, да и меня скоро не будет, радиация же. Это единственное, что я помню — радиация, которая всех нас убьёт, но я не хочу, я не хочу! Нет! Не хочу умирать! Не надо! Я к маме хочу! Я согласна…
На что я согласна, выкрикнуть не успеваю, потому что опять получаю по морде, моментально прекратив истерику. Кто меня ударил, я не вижу — темно вокруг, но теперь только всхлипываю. Теперь меня всегда будут бить? Удар был сильным, в голове до сих пор звенит, и металлический привкус во рту ещё… Но в этот момент Вячеслав Игоревич командует продолжать движение.
Куда мы идём? Зачем? На поверхности нас, скорей всего, ждёт смерть. Но и умирать здесь, в темноте, жутко не хочется, поэтому я иду вслед за всеми. Тут какая-то девчонка начинает громко кричать, но слышны звуки пощечин, и крик затихает. Значит, это у них норма — бить девочек? Зачем я только приехала! Лучше бы сдохла со всеми вместе!
Проходит ещё несколько часов. Я уже и двигаться не могу, когда военный сворачивает куда-то, где обнаруживается очень тусклый жёлтый свет из нескольких расположенных на стене плафонов.
— Ага! — говорит Вячеслав Игоревич. — Работает техника! Полвека прошло, а она работает… Так! Всем залезть на платформы и держаться! — приказывает он.
Валера как-то очень быстро хватает меня, куда-то забрасывая, я оказываюсь на ребристой поверхности, затем рядом появляется и он, опять пытаясь меня обнять, но я почему-то, сама не понимаю почему, начинаю вырываться, и тогда он меня резко дёргает за волосы. Это так больно, что я вскрикиваю.
— Сиди смирно, дура, если жить хочешь! — злобно рычит на меня парень, отчего мне становится ещё страшнее, так, что я затыкаюсь.
То, на чём я лежу, ощутимо дёргается и, видимо, начинает движение. Ага, значит, дальше мы будем ехать. Всё лучше, чем просто идти. Я вижу: мы движемся по тоннелю — время от времени встречаются мерно мигающие красные лампы. Но это единственное, что я вижу, потому что мы будто едем в никуда, отчего мне, конечно, страшно, но сил плакать уже нет. Что-то скрипит
