за спиной, и я прижимаюсь к Валере, при этом даже не соображая, что он может подумать или сделать со мной. Такого страха я ещё не испытывала.
Бункер
Вячеслав Игоревич приводит нас в какой-то большой зал с множеством дверей. Мы все сбиваемся кучкой, он пересчитывает всех по головам и удовлетворённо кивает, явно чему-то порадовавшись, а вот чему, я не понимаю. Мне просто страшно так, что я, кажется, дрожу.
— Вы все слышали объявление, — спокойно говорит военный. — Те дураки, которые оставили после этого телефоны включенными, уже убедились в том, что они не работают, а это значит что?
— Электромагнитный импульс, — упавшим голосом констатирует кто-то. Что за импульс такой?
— Правильно, — кивает Вячеслав Игоревич. — Это значит, что на поверхности как минимум один взрыв был. Поэтому сейчас все расходятся по комнатам, — он жестом показывает в сторону дверей. — Несовершеннолетние, если есть, отдельно, сложившиеся пары — отдельно, а я пока пойду приводить бункер в рабочее состояние.
— Вячеслав Игоревич, а что это за бункер? — деловым тоном интересуется какая-то девушка.
— Это, Марина, ещё советский, на случай как раз такого сюрприза, — объясняет военный. — Предназначался для руководства, поэтому тут должно быть всё, если не разграбили. Но код мало кто знает, так что шансы есть.
Несколько парней присоединяются к нему, чтобы помочь, а меня берёт за плечо Валера, уводя в сторону двери справа. Я иду не сопротивляясь, потому что просто оглушена новостями. Я вообще ничего не соображаю, а он говорит кому-то наши имена и номер, написанный на комнате. Зачем это нужно, я не понимаю.
За дверью обнаруживается небольшая комната с малюсеньким санузлом. Душ, раковина, унитаз. В самой комнате я вижу два шкафа, двуспальную кровать и ещё двухъярусную кровать поменьше, понимая, что это для детей, если таковые будут. Двуспальная именно кровать меня сильно смущает, потому что я не собиралась же именно так начинать жизнь, тем более с Валерой, поэтому я уже хочу выйти из комнаты, но он меня останавливает.
— Куда собралась? — интересуется парень.
— В другую комнату, — информирую я его.
— Теперь эта комната — твоя, — объясняет он мне. — Я зарегистрировал нас как пару, и в твоих интересах делать то, что я скажу.
Тут я возмущаюсь, но он буквально в нескольких фразах объясняет мне, что, выйдя из этой комнаты, я стану ничьей, и меня может любой взять себе, при этом моё мнение никого не интересует, потому что у них так принято. Мнение женщины мужчину не волнует. Я, конечно, этому не верю и уже хочу выскочить, но выглядываю за дверь сначала… Свет очень тусклый, но он есть, и в нём я вижу, как незнакомый парень куда-то ведёт, схватив за шею, совершенно не сопротивляющуюся девушку. В этот момент я осознаю, что Валера, возможно, не такой уж и плохой вариант, потому что я же красивая очень… А его я уже знаю, может быть, и не залезет сразу, даст мне время… Кто другой точно сразу заставит… Я закрываю дверь и захожу обратно в комнату. В этот момент появляется свет. Не слишком яркий, где-то ватт шестьдесят лампочка, наверное, но в комнате сразу становится как-то уютнее.
— Внимание всем, — от донёсшегося с потолка голоса я подпрыгиваю. — Включена подача воды, каждая комната имеет лимит, пока не заработает насосная станция. Согласно приборам, за пределами бункера уровень радиации порядка полутора сотен рентген. Кто хочет сдохнуть, может покинуть убежище. По сигналу всем собраться в основном коридоре.
Что такое полторы сотни рентген, я не знаю, но подозреваю, что насчёт «сдохнуть» военный не шутит, поэтому нужно принять за факт, что мы заперты здесь навсегда. А раз навсегда, то меня всё равно заставят… делать то самое, если Валера не врёт насчёт того, что здесь принято, а что нет. Испытывать судьбу мне не сильно хочется, поэтому пока принимаю за правду. Парни любят приврать, но и то, что я видела… В общем, пока буду верить.
Я сажусь на кровать и падаю лицом на очень пыльную поверхность, сразу же вскочив. И только теперь понимаю — это чехол, надо с кровати снять чехол, чем я и занимаюсь, Валера же сидит на стуле и помочь не торопится. Ждёт, пока попрошу? А вот хрен ему! Сама справлюсь! Не дождётся он!
Сняв чехол, опускаюсь на колени рядом с кроватью, чтобы уместить на простыни лицо и ещё поплакать. Даже мысли не возникает усесться в грязном на кровать. Мама была как-то очень страшной, но вот чем она меня напугала, я не помню. Единственное, что вспоминается — психушка перед школой. Страшнее этой больницы просто нет ничего, даже ядерная война не такая страшная. Прилепленный в детстве диагноз это самое детство просто зачеркнул, и даже тот факт, что диагноз РАС[2] потом отменили, всё равно ничем помочь не мог. Маме даже бить меня не надо было — психиатр был намного страшнее. Но это моя тайна, и я её никогда никому не открою. Ни за что не расскажу, каким было моё детство…
Я плачу, потому что просто сил никаких нет. С одной стороны, здесь нет психиатра, а с другой… Я понимаю, что Валера меня заставит делать то, что все девушки делают, но мне страшно от этого. И не хочу я с ним… зачем я поехала? Ну зачем? Папа был прав! Но теперь, скорей всего, папы больше не будет, и мамы тоже… Я осталась одна на то время, пока есть вода и еда, а потом сдохну. Может быть, я уже сдохла, а то, что вижу — это галлюники перед смертью? Я читала, что они бывают!
Валера, что интересно, не подходит, не пытается успокоить, его будто бы и нет здесь совсем. Наверное, хочет дать мне выплакаться, за что ему спасибо. Действительно спасибо, потому что мне надо. Очень надо выплакать всё, что произошло. Наверное, у них тут принято женщин чуть ли не в рабстве держать, я где-то о таком читала. Но я не хочу… Я же девочка, девушка, я не хочу в рабстве! Я хочу с бокалом вина на берегу океана! За что со мной так поступили?
«Психичка», «истеричка», «не обижайте девочку, у неё с головой» и тому подобные слова я слышала с раннего детства. Тот, кто поставил диагноз, был неправ, и это потом доказали, но я теперь просто боюсь даже подозрения в том, что я ненормальная. До дрожи, до ужаса боюсь!
Я тут никого не знаю! А они злые,
