и делает его жилищем Пресвятой Троицы[5219].
Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим (Ин. 14, 23), — говорит Христос. Это верно не только в отношении любви к Богу, но и в отношении любви к ближнему:
Если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает (1 Ин. 4, 12). Апостол Иоанн пишет еще и так:
Пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем (1 Ин. 4, 16). Вот почему у Исаака Сирина есть такие слова: «Когда мы достигаем любви, мы достигаем Бога»[5220]. Если «тот, кто обладает любовью, обладает Богом»[5221], как говорит преподобный Максим Исповедник, то потому, что
Бог есть любовь, по слову апостола Иоанна (1 Ин. 4, 8.16).
Бог есть любовь, значит, тот, кто любит, уподобляется Богу[5222], и в тем большей степени, чем более совершенна его любовь. Любя Бога, «мы в какой-то мере становимся тем, чем является Он Сам»[5223], как говорит святитель Григорий Нисский. Преподобный Максим Исповедник пишет еще смелее: «Итак, любовь есть великое благо, первое из благ, высшее благо. Она дает человеку казаться Творцом людей, точным уподоблением Ему в добре, насколько это возможно для человека»[5224].
Иными словами, любовь обоживает человека, и притом в большей степени, чем всякая иная добродетель, ибо Бог есть любовь. Поэтому преподобный Максим Исповедник пишет: «Воистину нет ничего более обоживающего, чем божественная любовь… ничего, что так возносило бы людей до обоженного состояния… Она соединяет с Богом и являет богом того, кто Его любит»[5225]. Она усовершенствует человеческую природу так, что «являет ее в единстве и тождественности с Божественной природой в благодати»[5226]. Она обоживает человека собой, ибо делает того, кто ею обладает, причастником Божественного свойства[5227], первостепенного из всех, но также [обоживает] и всеми добродетелями, которые она предполагает, включает в себя и порождает: «Из них и ими, — пишет преподобный Максим Исповедник, — образуется благодать любви, которая ведет обоженного человека, сотворенного Богом, к Богу»[5228]. Так, например, она делает его причастником всех добродетелей, или Божественных энергий. А по словам блаженного Диадоха, «любовь соединяет душу с добродетелями Самого Бога»[5229].
ГЛАВА 3 ПОЗНАНИЕ
1. ВВЕДЕНИЕ
Совершенная любовь традиционно рассматривается как итог духовного делания (πρᾶξις). За деланием следуют духовное познание (γνῶσις) и духовное созерцание (θεωρία).
Познание/созерцание[5230] — это цель духовного делания. Божественный замысел; как указывает апостол Павел; состоит в том, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины (1 Тим. 2, 4). Преподобный Макарий Великий обращает внимание на то, что «все усилия и труды святых отцов, да и Самого Господа, были направлены на то, чтобы Бог стал познан людьми»[5231]. Евагрий тоже говорит о том, что весь тварный мир был создан для познания Бога[5232]. На самом уровне духовного выздоровления человека познание/созерцание является неизбежным итогом делания. «Исполнения заповедей, — пишет Евагрий, — недостаточно для совершенного исцеления душевных сил, если следом в уме не появляется созерцание, которое с ним соотносится»[5233]. Ведь «делание — это духовный метод, очищающий страстную часть души»[5234], и необходимо к нему добавить созерцание, которое, как мы увидим, исцеляет рассудочную часть души (λογιστικόν), избавляя ее от забвения и неведения[5235].
«Делание и созерцание не существуют друг без друга»[5236]. Толкователь «Вопросоответов к Фалассию», поясняя учение об этом преподобного Максима Исповедника, подчеркивает, что созерцание и делание неотделимы друг от друга: «Тот, кто явил знание, воплощенное деланием, и делание, оживотворенное знанием, обрел точный образ истинной теургии. Но тот, в ком одно существует отдельно от другого, либо превращает знание в несостоятельную фантазию, либо подвизается притворно. Ибо знание, лишенное делания, ничем не отличается от фантазии, поскольку не имеет в своей основе делания. И делание, лишенное рассуждения, есть не что иное, как видимость: оно не оживотворяется знанием»[5237]. «Тайна нашего спасения, — говорит преподобный Максим Исповедник, — обнаруживает, что делание есть активное созерцание, а созерцание есть просвещенное делание»[5238].
Если знание/созерцание есть цель делания и его исполнение, то, следовательно, делание является условием познания/созерцания[5239]. Только делание позволяет его достичь. Вот совет святителя Григория Богослова: «Ты хочешь когда-нибудь стать богословом и достойным божества? Соблюдай заповеди, возрастай хранением заветов, ибо делание есть средство приблизиться к созерцанию»[5240]. «Тот, кто ищет Господа через созерцание без делания, не найдет Его, — говорит Максим Исповедник, — ибо он не искал Бога со страхом Божиим, то есть в исполнении заповедей»[5241]. Только «подвигом и духовной бранью» аскезы можно «получить духовное знание», как учит преподобный Симеон Новый Богослов[5242]. Это не означает, что по пришествии знания/созерцания делание прекращается, — оно является его постоянным условием. Именно делание позволяет ему сохраняться и свидетельствует о его ценности. Труды делания — это плоды, по которым можно познать, чего стоит дерево, отмечает Климент Александрийский[5243]. Преподобный Максим Исповедник пишет даже о том, что знание «ни на что не годно», если «не устремлено к осуществлению заповедей»[5244]. Преподобный Марк Отшельник тоже пишет: «Знание еще не прочно, если оно не находит конкретного воплощения в собственных делах, даже если оно истинно, потому что утверждением всему служит делание»[5245]. Преподобный Иоанн Карпафийский замечает в том же ключе, что «самое истинное знание есть делание», а затем советует: «Итак, старайтесь засвидетельствовать делами веру и знание. Ибо тот, кто предается одному лишь созерцанию, слеп, да услышит: Они говорят, что знают Бога, а делами отрекаются (Тит. 1, 16)»[5246].
То, что знание/созерцание основано на делании, происходит от специфического характера духовного познания, которое не имеет ничего общего с мирским знанием какого бы то ни было рода, с мудростью[5247]. Эта оппозиция духовного знания и мирского подчеркивается и апостолом Павлом[5248], и святыми отцами[5249], предостерегающими от опасности принять за духовное знание/созерцание то, что таковым не является и что они часто называют «простым знанием» (λόγος ψιλός)[5250]. В святоотеческих творениях часто отмечается, что многие, в том числе верующие, включая богословов, даже самые духовно просвещенные, заблуждаются, полагая, что они обладают таким знанием, тогда как в действительности это лишь псевдознание (ψευδόνυμος γνῶσις, γνῶσις ψευδής, ψευδογνωσία)[5251], знание воображаемое[5252], а они сами — лишь «невежды в знании»
