складывали стога сена вилами с поблескивающими на солнце зубьями и длинными черенками. Отсюда можно было также увидеть часть деревни и почти целиком автостоянку. Перед моими глазами была самая мирная картина сельской идиллии: солнечный день, женщины, убирающие сено... Но внезапно меня охватила смутная тревога. Странное тревожное чувство возникло от наименее вероятного источника — от вида работающих в поле женщин. Даже здесь, в их родных местах, длинные полосатые юбки, вышитые блузки и белоснежные чепцы казались какими-то вычурными и неестественными. Было во всем этом что-то показное, театральное. У меня появилось ощущение, что я присутствую на спектакле и этот спектакль разыгрывается специально для меня.
В течение получаса женщины непрерывно работали, а трое женщин, сидевших подо мной, изредка обменивались какими-то фразами. В этот жаркий, тихий день разговоры казались излишними, и тишину нарушали только жужжание пчел и шелест сена.
Мне захотелось курить, и, подумав, я решился на этот риск. Нащупал в кармане куртки спички и пачку сигарет, положил куртку на пол, а на нее — пистолет с глушителем и закурил, прикрывая сигарету рукой, чтобы дым не сразу проник наружу щели чердака.
Вскоре Герда посмотрела на свои ручные часы размером с будильник и сказала что-то Труди, которая, протянув Мэгги руку, заставила ее встать. Они вместе подошли к женщинам, вероятно, чтобы пригласить их позавтракать вместе, потому что Герда уже расстелила на траве клеенчатую скатерть, вынула еду и расставила чашки.
Чей-то голос сзади приказал мне:
— Не шевелитесь и не делайте попыток взять пистолет! Одно движение — и я прикончу вас!
Он не шутил, и я повиновался.
— Теперь медленно повернитесь!
Это был голос человека, привыкшего приказывать.
— Отойдите от пистолета на три шага влево.
Я не видел его, но слышал прекрасно и отошел на три шага влево.
Сено у противоположной стены зашевелилось, и появились две фигуры: преподобный Тадеуш Гудбоди и Марсель, змееподобный пижон, которого я избил и засадил в сейф в клубе «Балинова». Преподобный был безоружен, так как оружие ему вообще не требовалось. Зато в руках у Марселя была пушка размером в два обычных пистолета, и, судя по блеску в его черных немигающих глазах, он готов был придраться к малейшему поводу, чтобы пустить ее в дело. Меня не воодушевил и тот факт, что к стволу пушки был привинчен глушитель, так как это означало, что Марсель может стрелять в меня столько, сколько ему заблагорассудится — никто ничего не услышит.
— Ну и жара же здесь! — пожаловался Гудбоди.— И в горле першит от пыли...— Он улыбнулся доброй улыбкой, при виде которой детишки, вероятно, тянутся к нему ручонками.— Ваша профессия, дорогой майор Шерман, приводит вас в самые неожиданные места.
— Моя профессия?
— Ну да... Когда мы виделись с вами в последний раз, вы выдавали себя за водителя такси.
— А, тогда... Держу пари, что тогда вы не донесли на меня полиции!
— Да, раздумал,— великодушно признался Гудбоди. Он подошел к моей лежащей на полу куртке, поднял пистолет и с отвращением швырнул его в сено.— Какое грубое отвратительное оружие!
— Действительно,— согласился я.— Вы предпочитаете более изысканные способы убийства.
— И очень скоро я их вам продемонстрирую,— Гудбоди даже не понизил голос: женщины Хайлера, насладившись кофе, наперебой громко болтали. Гудбоди вытащил из вороха сена брезентовый мешок и вынул из него веревку.
— Будьте начеку, дорогой Марсель! Если господин Шерман сделает хотя бы одно невинное движение, стреляйте! Только не на смерть! В бедро.
Марсель облизал пересохшие губы.
Мне оставалось надеяться, что он не сочтет подозрительными колебания моей рубашки, вызванные ускоренным сердцебиением. Гудбоди подошел ко мне сзади, обвязал веревкой запястье моей правой руки, перекинул веревку через балку над головой, а затем медленно завязал ее на запястье левой руки. Теперь мои руки оказались на уровне ушей. Гудбоди вытащил вторую веревку.
— От моего друга Марселя,— сказал он тоном, каким ведут светскую беседу,— я узнал, как отлично вы владеете руками, и подумал: не исключено, что вы столь же ловко владеете ногами.
Он наклонился и так крепко стянул веревкой мои щиколотки, что это сулило мне перебои кровообращения в ногах.
— Возможно также, что вы захотите прокомментировать спектакль, который мы для вас подготовили, а нам комментарии ни к чему.— Он сунул мне в рот довольно грязный платок, повязав сверху второй платок.— Вас это устраивает, Марсель?
Глаза Марселя заблестели.
Я хочу передать господину Шерману пару ласковых слов от мистера Дюрреля.
Не надо торопиться, дорогой мой. Чуточку попозже! Сейчас нам нужно, чтобы наш общий друг сохранил все свои способности к восприятию спектакля — ясное зрение, острый слух, живой ум, чтобы полностью оценить все нюансы приготовленного специально для него спектакля.
— Да, конечно, мистер Гудбоди!—согласился Марсель и снова плотоядно облизал губы.— Но потом...
— Потом,— милостиво согласился Гудбоди,— можете передать ему столько сообщений от мистера Дюрреля, сколько вам заблагорассудится. Помните только одно: когда сегодня ночью загорится гумно, он должен быть жив. Очень жаль, что мы не сможем вблизи понаблюдать за этим зрелищем!
У него и вправду был опечаленный вид.
— Вы и эта очаровательная молодая девушка на лугу... Когда среди пепла обнаружат ваши обуглившиеся останки, то решат, что какая-то легкомысленная парочка забралась на чердак и предавалась там любовным утехам молодости. Курить на сеновале, как вы только что позволили себе, майор, весьма неразумно. До свидания, мистер Шерман. Скоро мы снова встретимся, а сейчас я хочу поближе посмотреть танец сена. Это прелестный старинный обычай. И вы, конечно, согласитесь со мной.
Он ушел, оставив меня наедине с Марселем, который беспрестанно облизывал губы. Но сейчас мне было не до него. Я стал смотреть через щели.
Женщины уже позавтракали. Мэгги и Труди подошли к гумну и остановились как раз подо мной.
— Пирожные и кофе были очень вкусные, правда?— спросила Труди.
— Да, все было очень вкусное. Спасибо, Труди. Только я слишком задержалась. Мне нужно идти и сделать кое-какие покупки. Что это?
Два аккордеона играли тихую нежную мелодию. Звуки доносились из-за копны сена, которую женщины только что сложили, но музыкантов не было видно. Труди возбужденно вскочила, захлопала в ладоши и потянула Мэгги за руку.
— Это хей! Праздник сена! — воскликнула она, как ребенок, получивший в день рождения желанный подарок.— Они сейчас будут танцевать хей! Для тебя, Мэгги! Ты им понравилась! Теперь ты тоже их подружка!
Женщины, в большинстве своем пожилые, начали двигаться в
