и усмехнулась. – Он правда едет домой!
79. Парни в зеленом
ДЖОННИ
Регби объединило нашу страну с севера до юга, с востока до запада. На восемьдесят минут не осталось ни границ, ни политики. Мы были единым народом, вставшим за двадцатью тремя парнями, которые вступили в битву. Мы были едины, и это само по себе уже стало достижением.
От грома «Ireland's Call» на стадионе бежали мурашки. Мы стояли, высоко вскинув головы, охваченные бурными эмоциями, волновались – но мы были едины. Игроки из Ольстера рядом с игроками из Коннахта, игроки из Лейнстера рядом с игроками из Манстера, эмигранты и полукровки, тренерский штаб, персонал которого не видит широкая публика, и наши семьи – вдохновленные народом, мы внесли маленький вклад в историю Ирландии, и мы сплотились, прокладывая путь к лучшему будущему. С небывалым уважением мы действовали сообща, мы трудились сообща ради друг друга и ради гордости нашего народа – всего народа.
Ирландские фанаты всегда были лучшими болельщиками на свете. Весь долбаный мир это признавал. И не важно, о каком виде спорта или соревновании шла речь. Они являлись толпами, невзирая на погоду, и, невзирая на счет в финале восьмидесяти минут, возвращались через неделю. Вот в чем дело. Эти люди заставляли мою грудь наполняться гордостью. Мы играли за них, за нашу страну, за каждого из нас.
Сегодня был самый великий момент в моей карьере. В любимой зеленой майке под тринадцатым номером я отдал все, что мог, своим товарищам по команде, я весь выложился на поле, и в конце восьмидесятой минуты последней игры турнира мы победили Фиджи.
Изможденный до полного отупения, я заставил тело подчиниться сердцу – а сердце требовало, чтобы я стоял на ногах, а не рухнул кулем на землю, выходя из автобуса перед отелем нашей команды с медалью «Лучший игрок матча».
Окруженный товарищами по команде, я покинул убежище автобуса и прошел через абсолютный хаос, начавшийся вечером после международного матча. Будучи самым молодым и неопытным в команде, я просто следовал примеру старших, высоко держа голову и глядя прямо перед собой, стараясь делать вид, что не замечаю безумия кругом, хотя внутри отчаянно трясся.
Толпы фанатов орали, хватали меня за одежду, дергали, старались коснуться, словно мое тело теперь принадлежало публике, пока мы проталкивались к дверям отеля – только чтобы в фойе нас встретили еще громче орущие, самые преданные фанаты. Мне в лицо совали камеры, и телефоны, и клочки мятой бумаги для автографов. Репортеры выкрикивали мое имя, но потом их отвлек капитан команды, согласившись ответить на вопросы. Я, не обращая внимания на прессу, повернулся к фанатам. Улыбаясь для снимков, я расписался на каждой майке, на каждой программке, плакате и листке бумаги, которые увидел перед собой, заставляя себя не кривиться, когда бесчисленные губы чмокали меня в щеки.
– Джонни, ты был изумителен!
– Я поселилась в номере триста девять!
– Кавана, можно с тобой сфотографироваться?
– Я чуть попозже спущусь в бар!
– Поздравляю с отличным дебютом, парень!
– Боже, он просто ужасно сексуален!
– Как ты себя чувствуешь, когда тебя сравнивают с величайшим ирландским центровым?
– Боже, он посмотрел на меня!
– Как твои ребра после последнего захвата?
– Мой малыш тебя обожает, не снимешься с ним?
– Полные восемьдесят минут, две попытки, лучший игрок! Как ты себя чувствуешь?
– Да ты только посмотри, какой он огромный на самом деле!
– Твоя мать должна гордиться тобой, чел!
– Это ключ от моего номера, большой мальчик…
– Ты сам гордишься собой?
– Я тебя люблю, Джонни Кавана!
Чувствуя, что захлебываюсь и разваливаюсь, я упорно смотрел на маркер, изо всех сил стараясь более или менее разборчиво расписаться на мяче для регби для какого-то мальчика.
– Тебе понравилась игра? – спросил его я, не обращая внимания на женщин, что прорывались ко мне. – Да?
– Ты мой любимый игрок! – улыбнулся он. – Я хочу стать таким же, когда вырасту.
Ох ты ж…
– Спасибо, что пришел, – сказал я, замерев на секунду, чтобы сфотографироваться с ним и его матерью, а потом удрал, не в силах больше выдерживать все это. В глазах плясали искры, затуманивая зрение, пока я прорывался сквозь толпу к своей цели.
К отцу.
Я видел его впереди – он стоял, оперевшись на стол, с газетой в руке, старательно не замечая окружавшего его безумия. Сердце колотилось о ребра; со смесью адреналина, отчаяния и страха я проталкивался сквозь толпу, не обращая внимания ни на кого и ни на что. Справившись с паникой, я наконец добрался до него и уронил висевшую на плече сумку.
– Пап… – выдохнул я, дрожа, словно долбаный пацан.
Я заметил, как напряглись его плечи при звуке моего голоса. Услышал, как он тихо вздохнул. Медленно обернувшись, он посмотрел мне в лицо с выражением бесконечной гордости.
– Привет, Джонатан.
– Пап, – повторил я, опуская голову.
– Я здесь, сынок. – Три слова. Три долбаных слова, от которых у меня подогнулись колени. – Я здесь, – прошептал он, обнимая меня.
– Пап… – Я уронил голову ему на плечо, вцепился в него, как младенец. – Увези меня…
* * *
Два часа спустя мы сидели в дальнем углу полупустого ресторана, и мое сердцебиение вернулось к норме. Я был благодарен отцу за то, что он был рядом со мной, ведь я провел так много времени вдали от всех, кого знал, и я внимательно слушал его рассказ обо всем, что произошло дома, пока меня не было.
– Шон правда говорит все эти слова? – спросил я, не отрываясь от бифштекса. – Целые предложения?
– По большей части он все еще болтает что-то неразборчивое, – усмехнулся папа. – Но он старается. Двигается семимильными шагами.
– Ну, блин… – Подцепив вилкой кусок картофелины, я сунул его в рот и задумчиво прожевал. – А Шаннон правда ходит к психологу?
– Правда, – подтвердил папа. – И это помогает, Джонни. Она исцеляется.
Я почувствовал, как расслабились плечи.
Шаннон говорила, что ходит на сеансы психотерапии, но я сомневался, что это правда.
– Она понемногу расцветает, сынок. Все они.
– Я скучаю по ней. – Уставившись на еду в тарелке, я продолжал запихивать все в рот, стараясь отвлечься от ужасной боли в груди. – Я соскучился по дому.
– А мы соскучились по тебе, – ответил он. – Но мы еще и бесконечно гордимся тобой.
– А она куда-то выходит? – выдавил я вопрос. – Шаннон? Она не слишком грустит?
– Она тоскует по тебе, – честно ответил папа. – Могу представить, как сильно. Но храбрится и продолжает жить. Проводит много времени с подругами. Полагаю, она понемногу становится нормальным подростком. – Он добавил с улыбкой: –
