приносит временные жертвы в этом отношении, чтобы удовлетворить свои другие страсти.
Я уже указал на крайнюю медленность производства в демократических армиях в мирное время. Сначала офицеры нетерпеливо выносят такой порядок вещей, они волнуются, беспокоятся и приходят в отчаяние, но со временем большинство из них примиряется с этим. Более честолюбивые или обеспеченные покидают службу, остальные же, соразмеряя собственные вкусы и потребности с посредственностью судьбы, начинают смотреть на свое военное звание с гражданской точки зрения. Они ценят в нем более всего достаток и прочность своего положения, на нем они основывают всю свою будущность и только и желают иметь возможность мирно наслаждаться ею.
Итак, продолжительный мир не только переполняет демократическую армию старыми офицерами, но и превращает в стариков даже тех, кто еще находится в самой лучшей поре своих сил.
Я указал также на то, как мало почитается в мирное время и как неохотно избирается военная карьера у демократических народов.
Это общественное нерасположение отзывается очень тяжело на духе армии, он подавлен и, когда наконец наступает война, не может сразу подняться и достигнуть необходимой бодрости и силы.
Подобной причины морального обессиления не встречается в аристократических армиях. Здесь офицер никогда не чувствует себя униженным ни в собственных глазах, ни в глазах других, поскольку он имеет значение сам по себе, независимо от своего военного положения.
Но даже если бы влияние мира сказалось на обеих армиях одинаково, все же результаты были бы различны.
Когда офицеры аристократической армии утратили воинственный дух и желание выдвинуться вперед посредством оружия, то у них еще остается известное уважение к чести их звания и старая привычка быть всегда первыми и служить примером. Когда же офицеры демократической армии утрачивают и охоту воевать, и военное честолюбие, то у них не остается ничего.
Поэтому я полагаю, что демократический народ, затевающий войну после продолжительного мира, рискует гораздо больше, чем всякий другой, быть побежденным, но неудача не должна сломить его, ведь шансы его армии растут с течением войны.
Когда продолжительная война оторвала всех граждан от их мирных трудов и помешала успеху их личных мелких предприятий, то они начинают ценить войну так же высоко, как прежде ценили мир. Война, уничтожив всякую промышленность, становится сама великой и единственной промышленностью и к ней одной направляются со всех сторон пламенные и честолюбивые желания, порожденные равенством. Вот причина, почему эти самые демократические народности, которых так трудно отправить на поле битвы, творят там подчас чудеса, когда они наконец возьмутся за оружие.
По мере того как война все более привлекает общее внимание к армии и создает в короткий срок известные имена и крупные состояния, цвет нации вступает на военное поприще; все, что есть предприимчивого, гордого и воинственного и что дает уже не одна аристократия, а вся страна, – все устремляется в этом направлении.
Поскольку число конкурентов на военные почести огромно и война сурово указывает каждому его место, то появляются и великие полководцы. Продолжительная война делает с демократической армией то же, что революция с народом. Она сокрушает установленные порядки и выдвигает всех одаренных людей. Офицеры, состарившиеся в мирное время душой и телом, устраняются, удаляются сами или умирают. На их место спешит толпа молодежи, которую война уже закалила и стремления которой развила и воспламенила. Они хотят во что бы то ни стало возвышаться и возвышаться постоянно; вслед за ними являются другие с теми же страстями и желаниями, а за этими еще и еще, насколько позволяет состав армии. Равенство допускает для всех честолюбивые стремления, а смерть дает шансы всякому честолюбию. Смерть опустошает ряды, освобождает места, она или завершает карьеру, или открывает виды на нее.
К тому же между военными и демократическими нравами существует скрытая связь, обнаруживаемая войной.
Люди демократии пламенно желают быстро приобретать собственность, которой они добиваются, и спокойно ею владеть. Большинство из них поклоняются случаю, и труд для них страшнее смерти. В этом духе они ведут торговлю и промышленность, и этот же дух, руководящий ими на поле битвы, заставляет их рисковать жизнью, чтобы иметь возможность обеспечить себе в одно мгновение плоды победы. Нет величия более удовлетворяющего воображение демократического народа, чем военное величие, блестящее и внезапное, которое дается без труда и рискуя только жизнью.
Таким образом, насколько интересы и вкусы граждан демократии отдаляют их от войны, настолько духовные их привычки помогают им успешно вести войну: они легко становятся хорошими солдатами, лишь только они оторваны от своих дел и забот о собственном благосостоянии.
Если мир особенно вреден демократическим армиям, то война обеспечивает за ними преимущества, каких нет у других армий, и хотя эти преимущества сначала мало ощущаются, но со временем они не могут не даровать им победы.
Если аристократическому народу в борьбе с демократическим не удастся уничтожить его с первых шагов, то он всегда сильно рискует быть в конце концов побежденным им.
Глава XXV
О дисциплине в демократических армиях
Весьма распространено мнение, особенно среди аристократических народов, что великое социальное равенство, господствующее в демократической среде, делает со временем солдата независимым от офицера и уничтожает таким образом узы дисциплины.
Это – заблуждение. В действительности существует два вида дисциплины, и их не следует смешивать.
Когда офицер – дворянин, а солдат – раб, когда один богат, а другой беден, первый просвещен и силен, а второй невежествен и слаб, тогда можно установить между этими двумя людьми самые тесные узы повиновения. Солдат привык к военной дисциплин прежде, так сказать, чем поступит в армию, или, вернее, военная дисциплина есть лишь усовершенствование общественного рабства. В аристократических армиях солдат легко становится как бы нечувствительным ко всему, исключая приказаний своего начальства; он действует не размышляя, побеждает без одушевления и умирает безропотно. В таком состоянии это не человек, но все-таки страшное животное, выдрессированное для войны.
Демократические народы должны оставить надежду когда-либо добиться от своих солдат повиновения слепого, мелочного, безропотного и всегда одинакового, какое внушается им аристократическим народом. Состояние гражданского общества не готовит их к этому, они рискуют потерять свои естественные преимущества, желая приобрести их искусственным путем. У демократических народов военная дисциплина не должна пытаться уничтожить свободный полет души, она должна лишь стремиться направить его. Повиновение, создаваемое ею, не так слепо, зато горячо и разумно. Корень его лежит в самой воле того, кто повинуется; оно основывается не только на инстинкте, но и на разуме, часто само собой становится строже в той мере, какая необходима из-за предстоящей опасности. Дисциплина
