поскольку у анархии еще более ужасный характер в демократических странах, чем в аристократических.
Поскольку сами граждане не могут оказывать друг на друга никакого воздействия, и если рушится сдерживающая их национальная власть, тотчас же должен наступить полнейший беспорядок. Каждый гражданин будет решать только за себя, и общественный организм сразу разлетится.
Я убежден, однако, что анархия не главное зло, которого должны опасаться демократические века, а наименьшее.
Равенство порождает две склонности: первая влечет человека к независимости и может внезапно привести его к анархии, другая же, путем более долгим, скрытым, но и более верным ведет его к рабству.
Народы видят опасность первого направления и не поддаются ему, во второе же они увлекаются, не замечая его, и поэтому-то особенно важно указать на него.
Я, со своей стороны, не только не ставлю равенству в упрек тот дух непокорности, который оно внушает, но, напротив, за это особенно и ценю его. Я восхищаюсь им, видя, как оно закладывает в уме и сердце каждого человека семена того еще неясного понятия и инстинктивного стремления к политической независимости, которое таким образом является средством для исправления порожденного им зла.
Эти-то свойства равенства и заставляют меня любить его.
Глава II
Понятия демократических народов о формах правления, которые способствуют концентрации власти
Представление о второстепенных властях, стоящих между верховной властью и подданными, возникало само собой у аристократических народов, так как среди них были лица и семьи, которые выделялись из общей массы по рождению, просвещенности и богатству и были как бы предназначены для управления. Понятно, что такое представление по обратным причинам отсутствует у народов, среди которых господствует равенство. У них оно может быть введено лишь искусственно и удерживается с трудом, тогда как представление о единой и центральной власти, управляющей всеми гражданами, возникает у них, так сказать, без размышления.
В политике, как в философии и религии, простые и общие идеи более всего подходят к складу ума демократических народов. Сложные системы отталкивают их, и им нравится представление о великой нации, все граждане которой походят на один образец и управляются одной властью.
После идеи о единой и центральной власти наиболее естественно во времена равенства представляется уму человека идея об однообразном законодательстве. Поскольку тогда каждый гражданин не видит различия между собой и другими, то ему трудно понять, почему какое-нибудь правило, применимое к одному человеку, не может быть применимо и ко всем остальным. Поэтому его разуму претят всякие привилегии, ему неприятна мысль о каких бы то ни было различиях в политических учреждениях одного и того же народа, и однообразное законодательство кажется ему первым условием хорошего управления.
Но это представление об однообразном законе, обязательном для всех членов общественного организма, по моему мнению, совершенно чуждо пониманию людей, живущих во времена господства аристократии. Они его не принимают или отвергают.
Эти противоположные склонности человеческого ума как с той, так и с другой стороны, превращаются наконец в слепые инстинкты и создают такие прочные привычки, которые продолжают руководить поступками людей независимо от частных фактов. В Средние века несмотря на разнообразие в людях встречались иногда и совершенно сходные личности, что не мешало законодателю устанавливать для каждого из них особые права и обязанности. В наше время, напротив, правительства прилагают всевозможные усилия для того, чтобы ввести одни и те же обычаи и законы в тех частях населения, которые еще не сходны одна с другой.
По мере того как в народе уравниваются общественные положения, отдельные личности как бы уменьшаются, а общество как бы вырастает или, вернее, каждый гражданин, становясь подобным всем остальным, теряется в толпе, и нам виден только уже один грандиозный и величественный образ самого народа.
Из этого естественно вытекает, что у людей демократических времен существует высокое мнение о правах общества и чрезвычайно низкая оценка прав отдельной личности. Они легко допускают, что интересы общества – это все, интересы же личности – ничто. Они признают, что власть, представляющая общество, обладает гораздо большим знанием и мудростью, чем кто бы то ни было из людей, входящих в состав этого общества, и что эта власть имеет обязанность, а вместе с тем и право, брать каждого гражданина за руку и вести его.
Если приглядеться внимательнее к людям нашего времени и постараться проанализировать их политические убеждения, то в них можно найти многие из тех идей, которые мной изложены; пожалуй, даже покажется странным, как много общего в людях, которые так часто воюют между собой.
Американцы полагают, что во всяком государстве власть должна непосредственно исходить от народа, но раз эта власть установлена, они не дают ей, так сказать, никаких пределов. Они охотно признают, что она имеет право делать абсолютно все.
Что же касается особых привилегий, признаваемых за некоторыми городами, семьями или лицами, то они даже утратили представление об этом. Их уму никогда не казалось, чтобы один и тот же закон нельзя было одинаково применить ко всем частям государства и ко всем живущим в нем людям.
Эти же самые мнения распространяются и в Европе, ими проникаются постепенно даже такие нации, которые наиболее резко отрицают верховную власть народа. Эти последние берут власть из иного начала, чем американцы, но придают ей тот же характер. Как у тех, так и у других понятие о промежуточной власти слабеет и пропадает. Понятие о праве, присущем отдельным лицам, быстро исчезает в умах людей, уступая место понятию о всесильном и едином праве общества. Эти идеи укореняются и разрастаются по мере того, как уравниваются положения и люди делаются более подобными друг другу; равенство порождает их и они, в свою очередь, содействуют его распространению.
Во Франции, где этот переворот продвинулся гораздо дальше, чем у других европейских народов, эти идеи уже вошли в общее сознание. Если прислушаться к голосам наших различных партий, то станет ясно, что среди них нет ни одной, которая не признавала бы их. Большая часть из них полагает, что правительство действует плохо, но все думают, что оно должно действовать постоянно и руководить всем. Даже те партии, которые активнее всего воюют друг против друга, соглашаются в этом. Единство, всемогущество общественной власти, единообразие ее законов составляют характерные черты всех политических систем, рождающихся в наше время. Они же лежат в основании самых странных утопий. Ум человека следует все по тому же пути, даже когда он грезит (X.).
Если подобные идеи сами собой образуются в умах частных лиц, то тем легче они являются у правителей.
