немного).
Через этих четырех человек Вы познакомитесь со многими англичанами, поскольку Англия — страна очень гостеприимная.
Жду от Вас звонка в скором времени!
С сердечным приветом
Ивану Лупполу, 12 декабря 1935 г.[35]
Дорогой товарищ Луппол,
спасибо за Ваше приветливое письмо. Немецкое издание «Писем из тюрьмы» составляет 262 страницы, это примерно 15 печатных листов. В английском издании будет 20 п. л., поскольку оно дополнено некоторыми стихотворениями и «Книгой ласточек». Немецкое издание вышло на прошлой неделе, английское выйдет в конце января.
Я предпочел бы, чтобы английское издание вышло в Вашем издательстве. Буду признателен за пересылку мне договора.
Очень любезно с Вашей стороны, что Вы намереваетесь приложить усилия к тому, чтобы часть гонорара была выплачена в фунтах.
Стенич изъявил готовность перевести и «Письма из тюрьмы». Надеюсь, что Вы согласитесь.
Искренне сожалею, что не поговорил с Вами в Париже. Возможно, Вы слышали, что меня задержали собрания в Англии, и я прибыл в Париж только на другой день после конгресса.
Я пришел к Вам в гостиницу, чтобы повидаться, но Вы, к сожалению, вышли.
С наилучшими пожеланиями
Ивану Лупполу, 8 мая 1936 г.[36]
Дорогой товарищ Луппол,
мой издатель по моей просьбе послал Вам английское издание «Letters from Prison». Был бы признателен, если бы Вы подтвердили получение.
Я рад, что книга не только имеет здесь большой успех, но и привлекает внимание к узникам Гитлера.
Будьте так любезны, пришлите мне договор на новую книгу. Я надеюсь, что Стенич переведет и эту книгу.
Если Вы считаете необходимым внести сокращения, я готов согласиться.
Вы ни разу не писали мне о том, как воспринимается и как продается «Юность в Германии». Пожалуйста, дайте мне всё же об этом знать.
С товарищеским приветом
секретарю Союза писателей СССР, 29 августа 1936 г.
Дорогой товарищ,
разрешите представить м-ра Бартольда Флеса, литературного агента из Америки, который представляет мою книгу[37] в Америке. Буду очень Вам обязан, если Вы сможете помочь ему в этом деле в СССР.
Сердечно Ваш
Свидетельства
Вальтер Беньямин. Из «Московского дневника»[38]
С опозданием записываю историю визита в Москву Толлера, которую я слышал в первый день. Он был принят с невероятной пышностью. Плакаты по всему городу возвещали о его прибытии. Ему дают целый штат сопровождающих: переводчицы, секретарши, привлекательные женщины. Объявлены его выступления. Однако в эти дни в Москве проходит заседание Коминтерна. Среди немецких делегатов — Вернер, смертельный враг Толлера. Он сочиняет или инспирирует для «Правды» статью: Толлер, сообщается в ней, предал революцию, виновен в поражении советской республики в Германии. «Правда» дает к этому краткое редакционное примечание: «Извиняемся, мы этого не знали». Толлер становится в Москве нежелательной фигурой. Он отправляется, чтобы выступить с широко объявленным докладом — здание закрыто. Институт Каменевой сообщает ему: «Просим прощения, но зал сегодня не мог быть использован. Вам забыли позвонить».
Виктор Серж. Из книги «От революции к тоталитаризму»
Невозможно передать атмосферу гнетущей тошнотворной глупости на писательских собраниях, сведенных к ревностному служению власти. Однажды в маленьком темном зале Дома Герцена мы слушали доклад Авербаха о большевистском, колхозном, пролетарском духе в литературе. Луначарский, изнывая от безнадежной скуки, посылал мне насмешливые записочки — но не сказал ничего, кроме нескольких квазиофициальных фраз, в более умных выражениях, чем докладчик. Между нами сидел Эрнст Толлер, недавно вышедший из баварской тюрьмы. Ему отрывками переводили одуряющую речь, и его большие черные глаза на лице, исполненном силы и спокойствия, выражали растерянность. Конечно, мятежный поэт в тюрьме представлял себе советскую литературу несколько иначе…
Ася Лацис. Из книги «Красная гвоздика»
О Толлере ходили настоящие легенды. Он был весьма популярным драматургом. В Большом театре-цирке Рейнгардта я видела его «Перевоплощение» и «Разрушителей машин» в постановке Мартина, «Человека-массу». Вспоминаю, как после премьеры «Разрушителей машин» зал взорвался аплодисментами, когда Мартин предложил послать находившемуся в тюрьме автору приветственную телеграмму.
В «Разрушителях машин» драматург изображал бунт луддитов, которых предали. Это наводило на мысль о причинах поражения революции в Германии, о предательской роли в ней социал-демократов. Позже, в 1924–1925 годах пьеса с успехом прошла в Театре Революции.
Эрнст Толлер был внешне очень привлекателен и трогательно нежен с друзьями. Высокий, бледнолицый, он производил впечатление легкоранимого человека. Он часто читал нам свои стихи, рассказывал о том, как, находясь в заключении, писал «Песни о ласточках». Читал он очень выразительно и просто.
Толлера Москва встретила как героя, его буквально носили на руках, приглашали на все торжественные заседания, ставили его пьесы. Знаменитый драматург был вечно окружен толпой друзей и упивался всеобщим вниманием. От полноты чувств он иногда приходил в жизнерадостное, почти мальчишеское настроение. Но внезапно всё кончилось. Говорили, что Толлер, будучи в Баварии, допустил серьезные ошибки, и все сразу отшатнулись от недавнего кумира, вокруг него образовался вакуум. Мы как могли успокаивали его. Но «черные дни» Толлера продолжались недолго. Поддержанный А. В. Луначарским и близкими друзьями, очень скоро он вновь обрел уверенность в себе. Позже он уехал в Америку, где жил очень одиноко. В 1939 году Толлер застрелился.
Илья Эренбург. Из книги «Люди. Годы. Жизнь»
Я смотрю на маленькую выцветшую фотографию. Винный погреб в местечке Монтилья, недалеко от Кордовы. Толстяк хозяин, Люба, Эрнст Толлер. Был такой веселый, легкий день. Мы долго пили вино в прохладном погребе. Толлер рассказывал забавные истории. А хозяин нам говорил, что на свете нет вина лучше, чем монтилья: «Ведь не случайно в Хересе делают вино амонтильядо, но в Монтилье никому не придет в голову изготовлять ахересадо». Это звучало убедительно, можно было, кстати, припомнить рассказ Эдгара По о бочке амонтильядо, можно было попробовать еще один сорт монтильи; можно было на несколько часов забыть о том, что у нас позади и впереди. Мы не спешили уходить, Толлер говорил: «Из рая не уходят, из рая выгоняют»; и вернулись мы в Кордову поздно ночью.
Почему я начал рассказ о Толлере с Монтильи? Ведь я с ним познакомился в 1926 или 1927 году в Берлине; встречались мы в разных городах — в Париже, в Москве, в Лондоне, вели серьезные беседы. А я вспоминаю несколько дней, проведенных вместе в Андалузии (мы встретились в Севилье и расстались в Алхесирасе), тогда я видел Толлера счастливым. Он прожил трудную жизнь, спорил, убеждал, проклинал,
