«Известия», [между 1 января и 15 июля] 1924 г.[13]
Ответ на опрос:
К десятой годовщине начала мировой войны.
День, когда началась мировая война, для рабочего класса является днем позора.
В этот день во всех странах было совершено великое преступление против духа Интернационала, в этот день товарищ выступил против товарища, в этот день спасовало целое поколение.
Может ли день десятой годовщины с того момента, как разразилась мировая война, стать днем гордости?
Исполнил ли рабочий класс свою задачу? Выстроил ли он заслоны против обрушившейся лавины, которые защитят мир от превращения в очередное поле брани?
Кто сегодня продолжает верить в миротворческую силу Версальского союза наций, в пацифизм министров-капиталистов?
в редакцию газеты Rote Fahne, 23 апреля 1926 г.
В № 79 Вашей газеты Вы опубликовали материал под заголовком «Социалистический поэт Эрнст Толлер». Убедительно прошу Вас учесть следующее:
1) Я прибыл в Россию по приглашению Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (председатель Каменева) и по личному приглашению Луначарского и Чичерина. Я приехал в качестве писателя, который хочет познакомиться с жизнью в Советской России. Все приглашавшие меня инстанции знали, что я не член коммунистической партии, но были прекрасно осведомлены о том, что я революционный писатель, драмы которого ставятся с 1920 года по всей Советской России.
2) Я не позволял «Комсомольской правде» публиковать мое факсимиле. В первый день по прибытии в Россию некий корреспондент «Комсомольской правды» попросил меня письменно высказать свою точку зрения на задачи пролетарского писателя. Инициатива исходила от «Комсомольской правды».
3) Я не сообщал газете «Вечерняя Москва» мою биографию. Газета «Вечерняя Москва» опубликовала мои автобиографические заметки, позаимствовав их в справочнике немецких театров из раздела, посвященного моим произведениям.
4) В 1919 году, являясь командиром воинского подразделения Красной армии, я ни разу не вел политических переговоров с войсками белых вопреки приказу советского правительства.
5) Я не отдавал приказа об отступлении войскам Дахау. Приказ был отдан 30 апреля, когда я не был представителем никакой военной или административной институции.
Оттомару Гешке, 24 апреля 1926 г.
Уважаемый товарищ Гешке
(Коминтерн, Москва)!
Я уже поговорил с товарищем Кларой Цеткин по поводу заявления относительно обвинений, выдвинутых против меня в Rote Fahne. Я договорился с товарищем Цеткин, что отправлю ей мое заявление, и она обещала дать ему ход. Зная, что товарищу Цеткин предстоит операция, прошу Вас принять участие в моем деле. Для меня очень важно, чтобы заявление по возможности было опубликовано еще до моего прибытия в Германию, поскольку мое положение из-за выдвинутых Rote Fahne обвинений очень осложнилось.
Я встретился в этой связи с различными русскими товарищами, в т. ч. с товарищем Радеком, которые также заверили меня в своей поддержке.
Разумеется, все усилия по публикации моего заявления окажутся совершенно напрасными, если оно будет опубликовано в Rote Fahne вместе с новыми нападками на меня, на которые потребуется новое опровержение.
Я надеюсь, Вы понимаете, в каком неприятном положении я поневоле оказался, и прекрасно осознаёте, насколько важно для меня перед лицом немецкого рабочего класса отразить обвинения, выдвинутые на основании неверной информации.
Благодарю Вас многократно!
Сергею Эйзенштейну, 3 мая 1926 г.[14]
Уважаемый товарищ Эйзенштейн,
я невероятно сожалею, что не познакомился с Вами здесь. Я хотел поблагодарить Вас за «Потёмкина», в художественном отношении самый зрелый в Советской России, первый удавшийся коллективный спектакль! Поздравляю Вас!
Госпожа Ася Лацис, латышский режиссер[15], доставит Вам это письмо. Госпожа Лацис, которую я очень ценю как режиссера, хотела бы подробно поговорить с Вами.
Сердечно Ваш
в изд-во книг русских авторов Ладыжникова в Берлине, 8 июня 1926 г.
Как мне рассказали в Москве, Вы публикуете перевод комедии Эрдмана «Мандат».
Поскольку в очерках о России я обсуждаю постановку этого произведения[16], я был бы Вам очень обязан, если бы Вы в кратчайшие сроки предоставили мне экземпляр для рецензирования.
Если книга еще не вышла, я удовлетворюсь гранками.
Заранее искренне благодарен.
С глубоким уважением
Анатолию Луначарскому, 25 октября 1926 г.
Дорогой товарищ Луначарский!
Несколько месяцев назад я писал Вам, что Джон Голсуорси, председатель международного ПЕН-клуба, говорил со мной о возможности учреждения русского ПЕН-клуба. Я изложил Вам все за и против. Поскольку вероятны ситуации, в которых клубы других стран могут определенно сделать шаги, важные для России (к ним в любом случае принадлежат лица, к слову которых прислушивается общественность), я рекомендовал создать русский клуб. Получили ли Вы мое письмо? Был бы Вам благодарен, если Вы напишете пару строк, проясняющих ситуацию. Так или иначе, прилагаю письмо секретаря английского клуба, который был бы очень рад возможности вступить с Вами в контакт.
Вам и товарищу Луначарской сердечнейшие приветы!
Максиму Горькому, 26 июня 1927 г.
Карл Зеелиг из Цюриха знаком мне уже на протяжении ряда лет. Я знаю, что за становлением Советской России он следит с большой симпатией и хочет приехать в Россию как друг СССР. Вероятно, компетентные инстанции смогут предоставить ему некоторые льготы, поскольку он не располагает большими материальными средствами.
Анатолию Луначарскому, 1 февраля 1928 г.
Глубокоуважаемый товарищ Луначарский,
обращаюсь к Вам с просьбой: несколько месяцев назад я обратился к Союзу русских драматических писателей, членом которого являюсь, спросив, не будут ли они так любезны предложить переводчика для моей драмы «Гоп-ля, мы живем!». Мне была предложена кандидатура товарища Сергея Мятежного, которую я утвердил. Театр Революции[17] принял пьесу к постановке. В Ленинграде ею заинтересовался Академический театр. Одно издательство планирует выпустить пьесу в печатном виде. И тут товарищ Мятежный пишет мне, что тем временем появилось четыре несогласованных перевода и что народный театр в Ленинграде выбрал один из таких несанкционированных переводов, представляющий собой конгломерат из фрагментов драмы, и в ближайшее время покажет на сцене. В таких условиях Академический театр не может ставить эту пьесу.
Прошу Вас о любезности, уважаемый товарищ Луначарский, защитить мои права. Я знаю, что Вы всегда заботились о том, чтобы избежать процессов, подобных описанному, поэтому и обращаюсь к Вам.
И еще один случай приводит Сергей Мятежный, и его я тоже нахожу ненормальным: он предложил государственному издательству мою книгу «Правосудие (Пережитое)», издательство сообщило, что книга будет издана, но заявку подал другой переводчик, и о моих правах речи нет.
Буду благодарен Вам, если Вы напишете мне несколько строк.
Я бесконечно сожалел, что не смог ответить на приглашение приехать в Россию на десятилетний юбилей Революции.
