Эренбург, Бабель, Пильняк, Сейфуллина. Нет ни малейшего сомнения в том, что именно эти поэты были идейными вдохновителями русской революции, что именно они наиболее убедительно воспевали Советский Союз. Но именно они подвергались яростным нападкам со стороны «пролетарских» поэтов. Впрочем, это знакомо Вам и по Германии. Никого здесь не смешивают так с грязью, не клеймят так часто предателем и контрреволюционером, как творца, который служит революции и социализму, сохраняя при этом свободу мнения, ответственность и критический ум, иначе говоря, того, кто остается верным идее, не жертвуя здравым смыслом.
Пролетарские писатели объединились в РАПП. Вместо ума у них — партбилет, вместо таланта — критиканство. Они прекрасно подходят на роль функционеров, секретарей, чиновников, агитаторов, они святее папы римского, «революционнее» вождей революции. Но не стоит бросать их в один котел. Среди них тоже есть таланты, верные партии, аскетичные, храбрые, дисциплинированные. Среди них Глебов, Либединский, Бедный, Киршон, Безыменский.
Троцкий и Воронский [Воровский] утверждают, что пролетарское искусство невозможно в переходную эпоху. Пролетарские писатели доказывают обратное. Они считают, что пока неизвестно, как долго продлится переходный период. Как появилось буржуазное искусство, появится и пролетарское.
Повсюду в Советской России открываются школы, где преподают основы пролетарского искусства.
— Чему вы учите на курсах? — спрашиваю я пролетарского писателя.
— Смотреть на революционные события глазами марксиста, подчеркивая роль коммунистической партии.
— Вы действительно думаете, что произведения искусства появляются именно так?
— Произведения буржуазных писателей также пронизаны буржуазными принципами.
— Разумеется. Буржуазный писатель пишет в буржуазном духе, это наследие его культуры. Но великий буржуазный писатель ни в коем случае не нагнетает. И потому я считаю ваши принципы ложными. Лишь в том случае в произведении может возникнуть что-то вроде пролетарской атмосферы, если пролетарские жизненные устои станут чем-то само собой разумеющимся, реальностью, традицией, которую человек принимает, не сомневаясь.
— А вы-то сами верите в пролетарское искусство?
— Я только что сказал, чтó я считаю в произведении пролетарским или буржуазным — атмосферу. Но она в произведении искусства живет вне классовых различий, формируя отношения между человеком и космосом. Не думайте, что я не допускаю агитации в искусстве, я и сам сейчас пишу в таком ключе, возможно, первым в Германии. Но агитатор в искусстве, как и партийный, всегда что-то упрощает, не показывает правоту других. Если мы возьмем термин «произведение искусства», его специфика в многослойности, необходимости каждой сюжетной линии, часто скрытая, но чаще очевидная непреложность, из-за которой каждый персонаж действует так, как он действует, и всё случается так, как случается. О нейтралитете художника и речи быть не может. Нет настоящего художника, который не отдавал бы приоритета какой-то одной идее. Даже греки, или вы считаете Софокла и Еврипида идейно нейтральными?
*
Сегодня меня посетил молодой писатель, который рассказал об одном любопытном событии времен Гражданской войны. На Кавказе, где он жил, отряд красных захватил трех разбойников-чеченцев. Их приговорили к смертной казни. Но вся расстрельная команда тоже была из чеченцев. Когда офицер отдал приказ, разбойники закричали: «Нас убьете — вам самим не жить».
Несмотря на угрозы офицера, стрелять никто не решился. В суматохе двоим удалось бежать, третьего всё-таки расстреляли.
— Вы наблюдали за казнью?
— Да, бедняга скулил, плакал, кричал, растерянные солдаты стреляли мимо, его пришлось добить из револьвера.
— Повлияло ли на вас это событие?
Он посмотрел на меня с недоумением.
— Сначала было смешно… нерешительность солдат, бегство разбойников… каждый своим занят… то белые придут, то красные… всюду смерть… голод… такое особо и не трогает…
Письмо шестнадцатое. Визит к Радеку
Радека я навестил в Кремле. Он занимает две небольшие комнаты в одном из бывших кавалерийских корпусов. На столах и на полу штабелями книги, на них — газеты из разных стран. Мы говорим о немецкой революции.
— Немецкий рабочий стал скептиком, — говорит Радек, — он больше не верит ни одному вождю, включая коммунистических. Я не исключаю коммунистических лидеров. Тельман мужественно держался во время Хамбургского восстания, он на сегодня исключение. Что вы думаете о развитии революционного движения в Германии? — спрашивает он меня.
— Сейчас вряд ли можно говорить о революционном обострении ситуации. В 1919–1923 годах Антанта настраивала рабочих против государства, а государство — против рабочих. С тех пор как она вложила в Германию значительный капитал, она этим практически не занимается. Она заинтересована в поддержании «покоя и порядка». Безразличие рабочих масс не преодолено. Возможно, оно усилится и создаст ситуацию, когда контрреволюционные лозунги, прячущиеся под маской революции, найдут своих сторонников.
Говорим о молодой литературе Советской России.
— Я знаю много талантливых писателей, которые пишут книги, имеющие ценность для своего времени. Но потом они истощаются в попытках создать что-то новое, и былая слава угасает. Яркий пример — Либединский, написавший действительно хорошую книгу «Неделя». То, что появилось из-под его пера потом, было слабым и скучным. Ни одного образа, который бы остался в памяти. Из молодежи, которая живет здесь, я вижу лишь одного выдающегося: Бабеля. Он пережил революцию и изображает ее, опираясь на свой богатый опыт. Как хороши его рассказы о будённовской коннице. Кстати, только одному человеку они не нравятся — самому Будённому. Он хочет, чтобы Бабель изображал его солдат так, будто они все читали Маркса и ни у кого не было триппера. Но, к сожалению, бывает и наоборот… От молодых немецких писателей толку мало. Немецкие рабочие поэты, вышедшие из пролетариата, не представляют собой ничего стоящего.
— Меня не устраивает это высокомерное разделение поэтов на вышедших из пролетариата и примкнувших к нему. В этом есть что-то фарисейское. Кто был пролетарием: Либкнехт или Носке, Люксембург или Ауэр?
Возвращаемся к политике. Удивительно прозорливо Радек говорит об объективных трудностях немецкой революции.
— Хайльманн верно сказал мне еще в 1919 году: «Вы можете топить свой локомотив дровами, если не хватит людей». Попытайся мы сделать то же самое, провалимся с треском.
Радек верит в подъем национального мышления. Он не исключает, что между участниками национального и революционного движения возникнет взаимопонимание, и эта армия, собранная таким причудливым образом, однажды возглавит борьбу на Райне.
Можно было бы просто улыбнуться в ответ, если бы это предположение не имело столь опасных последствий для немецкого рабочего движения.
*
Вчера вечером случилась забавная ситуация.
Я собрался в театр с одной знакомой. Захожу за ней — она одета в красивое платье. Она извиняется и через пару минут возвращается в простеньком платье, демонстрирующем ее принадлежность к пролетариату.
В этом — ростки пролетарской культуры особого рода, культуры фикции, несоответствия между требованиями идеологии и внутренними потребностями. Тебе
