на злобу дня.
Большевики придумали эрзац и для крещения — они «октябрят» детей. Ребенок получает диковинное имя: Майя — от месяца мая, Октобра — от октября, Электрификация, потому что электрификация — требование времени, Трактора, потому что с трактором связываются ожидания стремительного развития в сельском хозяйстве, Ким — от начальных букв Коммунистического интернационала молодежи, женское имя Нинель — от фамилии Ленин, если прочитать ее задом наперед.
Артисты исполнили небольшую сценку под названием «Октябрины».
У молодой рабочей супружеской пары — они называют себя беспартийными, но всюду пекутся о собственной выгоде — рождается ребенок, и они просят октябрить его. Фабрика, на которой работают муж с женой, берет организацию октябрин на себя. Для проведения торжественной церемонии фабрика отправляет делегатов, пятерых товарищей, в квартиру супругов. Мать и отец нарядились по-коммунистически: на матери ярко-красный платок, на отце пиджак, увешанный всевозможными значками с изображением Ленина, Троцкого, Фрунзе, Сталина и других.
Председатель делегации, всем известный бахвал, заводит речь: «Этот младенец, этот красный младенец, этот младенец революции будет солдатом в бою с капитализмом, солдатом мировой революции. Капитализм… вообще капитализм…», и тут, будто на собрании, он держит яростную речь против капитализма.
Другой делегат толкает его в ребра кулаком.
Тот замолкает и начинает сначала: «Мы собрались, чтобы октябрить младенца нашего храброго товарища, красного младенца, младенца революции. Вот что я хотел сказать. И еще: капитализм…», и снова изо рта вырывается ничем не сдерживаемая тирада против капитализма.
— Дурень, вспомни, для чего пришел, — вразумляет его один делегат.
— Итак, мы сюда пришли, потому что наша красная фабрика решила назвать красного младенца, младенца революции Маратом — в память о великом герое французской революции.
Мать в ужасе вскрикивает.
Отец велит ей успокоиться и взглянуть на подарок фабрики — прекрасный отрез ткани.
Мать замолкает.
Делегаты прощаются.
Тетушка подает голос: можно ли наконец выйти попу? Он битый час ждет в уборной.
Мать тотчас срывает с головы красный платок, поднимает отцу воротник, чтобы скрыть все значки и изображения, и, кланяясь, осеняя себя крестным знамением, они распахивают дверь клозета, прося попа войти в комнату. За попом следуют двое крестных, томившихся в том же помещении.
В течение нескольких минут присутствующие целуют попу руки, снова и снова крестятся.
В качестве купели используют ушат.
Женщина рассказывает попу, что большевики вынудили ее октябрить ребенка, и, рыдая, кричит:
— Эти собаки назвали мое дитя Марой!
— Марой! — визжит поп. — Именем разбойника и негодяя! Чтобы христианское дитя звали Марой!
Со всех сторон советуют, как назвать ребенка.
Чтобы большевики не заметили, что ребенок носит другое имя, ищут похожее на Мару. Предлагают: Тара, Рата, Арта, Марта, наконец, сходятся на одном. Только матери оно не нравится. Отец грозит: если она сейчас же не закроет рот — получит затрещину. Мать замолкает.
Таинство начинается: пение хора, крестное знамение, крещение ребенка. Но тут посреди торжественной церемонии отворяется дверь и входит коммунист, забывший галоши.
Отец спешно опускает воротник, выставляя напоказ значки, и в общем переполохе сценка заканчивается.
Письмо четырнадцатое. Крестьянский сатирический театр
Когда я пришел в Дом крестьянина, где каждый крестьянин может получить совет, подсказку и помощь, доклады уже закончились, началась вторая, развлекательная часть. Она непременно бывает на пятничных собраниях.
Актеры-любители играли комедию про крестьян.
Хотел бы рассказать Вам об этом. Мне кажется, никакая книга, никакой разговор не произвели бы на меня такого чувственного впечатления, как один акт этой комедии.
В деревне хозяйничает зажиточный крестьянин, которому удалось избраться председателем сельсовета. Он самовольно обращается с бедными крестьянами: одному отказывает в праве жительства, другому, своему фавориту, это право дает, тратит общественные деньги на покупку инвентаря для себя и т. д.
Один крестьянин нажаловался, и от советской администрации присылают ревизоршу. Ей поручено проверить гроссбухи. Зажиточному крестьянину эта проверка как кость в горле.
— С каких это пор женщины стали ревизорами? — кричит он. — Дай-ка мне свою бумагу!
«Бумага», документ с печатью, играет важную роль в Советской России.
Сам он читать не умеет, велит прочесть «бумагу» секретарю.
Чешет в затылке, на лице его появляется лукавое выражение.
— А номер там есть? — спрашивает секретаря.
— Нету.
— Гляди-ка! Я сразу понял, никакая ты не ревизорша, не то бумага твоя с номером была бы. На всякой официальной бумаге номер есть. Раз на твоей нет, стало быть, ревизорша ты фальшивая.
Женщина пытается возразить.
— Попридержи-ка язык! — орет он. — Как ты смеешь! Я, председатель сельсовета, не давал тебе слова!
Он велит привести крестьянина, написавшего жалобу.
Крестьянин идет пьяной походкой.
— Вот-те и жалобщик! — с важной миной говорит председатель. — Жалуешься и пьешь как свинья.
— Ты прав, я пьян, — говорит крестьянин. — Но пьян не потому, что выпить люблю, а потому, что житья нет от порядков в нашей деревне, в которых ты виноват.
И крестьянин двинулся на председателя, пытаясь ухватить его за плечи.
— Запиши в протокол! — кричит председатель секретарю. — Жалобщик напал на меня.
— Да, холоп, запиши, — бормочет пьяный. — Но запиши и то, что этот милостивый государь покупает себе инвентарь на наши деньги.
«Милостивый государь» склоняется к уху секретаря.
— Не пиши, не надо про инвентарь.
В конце деревенский заправила приказывает посадить крестьянина под арест.
Другие крестьяне советуются, как побороть председателя.
— Есть закон, — говорит один.
— Где же? — вопрошает второй.
— В Москве, — отвечает первый.
— Москва далеко. Власть у председателя, стало быть, закон у него.
— Да, брат, Москва далече.
Я вспоминаю русскую пословицу: «До бога высоко, до царя далеко».
Зная строгость цензуры, удивительно, что советское правительство разрешило поставить эту сатиру, но в то же время это признак большой мудрости. Ведь сатира как социальное средство объективирует недовольство единиц, переводит его на общественный уровень, и недовольный, утешаясь мыслью, что страдает не он один, чувствует в смехе облегчение и обретает смелость для общих действий.
Несомненно, функции сатиры и в том, чтобы подорвать общественные устои и заставить бунтовать. Зависит от того, обличает ли она отдельные явления или же выкристаллизовывает их как свидетельства фундаментального разложения.
Письмо пятнадцатое. Цензура, писатели, новая литература
Всё свидетельствует о том, что цензура в Советской России смягчается. Русский писатель не знал времен без цензуры, но если раньше, как сказал мне Луначарский, она служила интересам меньшинства, то сегодня — большинства.
Цензор постоянно пытается расширить сферу своего влияния и стремится стать и критиком искусства, и блюстителем государственных устоев в одном лице. Он вводит невыполнимые критерии, одну книгу находит слишком сентиментальной, другую — мистической, третью — мелкобуржуазной и все их запрещает.
