Одного писателя упрекает в том, что тот слишком много говорит о любви, другого — в том, что гражданская война изображена недостаточно ярко.
Советская цензура сыграла злую шутку и с нашим другом Эгоном Эрвином Кишем. Киш написал об одном мещанине из Вены, который, оставшись без жилья, поселился прямо в железнодорожном вагоне. Вскоре он превращается в мелкого буржуа, который ругает большевиков: «Знаю я, зачем большевикам власть — чтобы отнять у меня дом».
Цензор, лишенный чувства юмора, не понял комизма этой фразы и вычеркнул ее.
Пьесы Пиранделло запрещены к изданию на русском языке — цензура заклеймила их как мистические. Таирову, который хотел поставить «Шесть персонажей в поисках автора», пришлось отказаться от своих планов. «Лоэнгрин» и «Мейстерзингеры» снимаются с репертуара. Категорически запрещены произведения философско-идеалистического толка — они вводят в заблуждение и препятствуют восприятию социалистической действительности. Подать жалобу на цензуру можно только в Центральный комитет партии. В последнее время цензура стала мягче, один писатель-коммунист, сам цензор, рассказал мне, что из 2000 книг цензуру не прошла только одна, и это была… драма Луначарского. Здесь перед цензурой все равны — и малоизвестный писатель, и нарком.
Газетная цензура также очень сурова. Журналистам разрешается критиковать разве что мелкие недостатки. Критика внутренней и внешней политики партии запрещена и немедленно пресекается. И не только из соображений революционной безопасности. С введением нэпа, с разрешением инвестиции иностранного капитала в Советскую Россию, начались процессы, которые неизбежно привели бы к разногласиям между интересами правительства и значительной части рабочего класса. Вопрос лишь в том, что разумнее: дать выход недовольству или подавить его. Правительство рабочих должно поощрять живую критику со стороны трудящихся.
Советская власть не терпит никакой активности враждебных ей партий. Запрещены все буржуазные партии, а с ними меньшевики, эсэры, анархисты.
Россия мстит и писателям, которые эмигрировали и пишут в антисоветском духе. Их произведения не читают, имена не упоминают. Создается впечатление, что эмигрантов, к какому бы классу они ни принадлежали, в России не любит никто. Люди самых разных политических взглядов едины во мнении: они покинули Россию и тем самым совершили настоящее предательство. Бежать нельзя.
А как относятся к переменам молодые писатели? Поначалу все они воспевали и прославляли пролетарскую революцию, их лучшие стихи становились военными маршами красногвардейцев, а высказывания — пропагандистскими лозунгами. Нэп принес первые разочарования. Последние иллюзии развеял сам человек. В лучшие дни революции человек был или, по крайней мере, казался хорошим, пролетарий олицетворял идеалы нравственности, был глашатаем нового времени, богом на земле. Повседневная жизнь открыла им глаза, и далеко не все нашли в ней себя. Они не понимали, что хорошее и плохое не являются категориями в контексте борьбы масс, что индивид в общей массе может быть несовершенен, но это не мешает массе продолжить путь к достижению высшей цели. Те, кто не смог идти в ногу, остались в плену старых традиций, мечта о новом человечестве была разбита, они больше не знали, о чем писать. Нередко они кончали самоубийством. Другие уходили в мистику или тосковали по дальним странам, надеясь найти чудо! И Есенин, великий лирик новой России, тоже был в числе отчаявшихся. Он ненавидел город, любил деревню, но деревня не любила ни его самого, ни его песни. А то, что его любили в городе, было ему безразлично. Он отправился в Европу в надежде найти там новый смысл жизни. Когда и эта иллюзия разбилась, он вернулся, уставший и лишенный надежд. Он покончил с собой. Так что неудивительно, что этого поэта читают многие молодые революционеры, а школьники прячут его книги под учебниками марксизма. Его могила всегда украшена цветами, и, говорят, несколько недель там даже стояла охрана, уставшие от жизни люди приходили туда, чтобы покончить с собой.
В своей статье-некрологе «Памяти Сергея Есенина»[11] Троцкий пишет:
«Полунапускной грубостью Есенин прикрывался от сурового времени, в какое родился, — прикрывался, но не прикрылся. „Больше не могу“, — сказал 27 декабря побежденный жизнью поэт, сказал без вызова и упрека… О полунапускной грубости говорить приходится потому, что Есенин не просто выбирал свою форму, а впитывал ее в себя из условий нашего совсем не мягкого, совсем не нежного времени. Прикрываясь маской озорства и отдавая этой маске внутреннюю, значит, неслучайную дань, Есенин всегда, видимо, чувствовал себя не от мира сего. Это не в похвалу, ибо по причине именно этой неотмирности мы лишились Есенина. Но и не в укор: мыслимо ли бросать укор вдогонку лиричнейшему поэту, которого мы не сумели сохранить для себя?
Наше время — суровое время, может быть, одно из суровейших в истории так называемого цивилизованного человечества. Революционер, рожденный для этих десятилетий, одержим неистовым патриотизмом своей эпохи, своего отечества, своего времени. Есенин не был революционером. Автор „Пугачёва“ и „Баллады о двадцати шести“ был интимнейшим лириком. Эпоха же наша — не лирическая. В этом главная причина того, почему самовольно и так рано ушел от нас и от своей эпохи Сергей Есенин.
Кем-то сказано, что каждый носит в себе пружину своей судьбы, а жизнь разворачивает эту пружину до конца. В этом только часть правды. Творческая пружина Есенина, разворачиваясь, натолкнулась на грани эпохи и — сломалась. Его лирическая пружина могла бы развернуться до конца только в условиях гармонического, счастливого, с песней живущего общества, где не борьба царит, а дружба, любовь, нежное, участие. Такое время придет. За нынешней эпохой, в утробе которой скрывается еще много беспощадных и спасительных боев человека с человеком, придут иные времена — те самые, которые нынешней борьбой подготовляются. Личность человеческая расцветет тогда настоящим цветом. А вместе с нею и лирика. Революция впервые отвоюет для каждого человека право не только на хлеб, но и на лирику».
*
Беседую с одним «буржуазным» писателем.
— Вначале мы были наивны, доверчивы. Теперь мы слишком много знаем, и это знание парализует. Нам нужен новый фундамент для творчества.
— Но ведь новый фундамент закладывается именно здесь.
— Для нас это конец старой эпохи, а не зарождение новой.
— Вы же друг Брюсова, а Брюсов до самой смерти был коммунистом.
— Брюсов не сразу пришел к коммунизму. Он считал, что поэт должен быть самым храбрым, идти впереди. И поскольку он считал самыми храбрыми коммунистов, к ним он и присоединился.
Помимо таких «буржуазных» писателей, есть ряд авторов (чаще всего это те, кто приобрел широкую известность за границей), которые не являются идейными коммунистами, но считают революцию необходимой и приветствуют ее. Их называют paputschi, попутчики. Среди них
