и технические нужды. Кроме того, и двуногие пассажирские маяковские, и многолапые грузовые котобусы-
тоторо (не говоря уж про юрких доставщиков-
чемозавров), несмотря на свои внушительные размеры, были куда маневреннее былых четырехколесных тележек, способных двигаться только в одном направлении. И, разумеется, они полностью самоуправлялись. Выходя из атриума приватного домуса или из подземного гаража кондоминиума, маяковский подцеплялся к городской коммуникационной сети, как некогда сотовый телефон или, еще раньше, троллейбус. И поэтому не нуждался в светофорах, дорожных знаках и тому подобных грубых внешних направляющих. Встречаясь на перекрестках, маяковские расходились по сложному, но всегда безошибочному алгоритму.
Впрочем, надо признать: все больше былых горожан могли себе позволить рассредоточиться по взметнувшимся вокруг бывших мегаполисов парящим китеж-градам, откуда выходить было в принципе некуда и незачем. И удушающий некогда «городской трафик» практически рассосался.
Избавленные от постоянных мучительных заторов, очищенные от паутины проводов, бородавок указателей и уродливого рекламного лишая́, улицы Петербурга приблизились к тому математически безупречному виду, который примстился некогда в амстердамском табачном чаду его фондатору, императору Петру: стрелы ровных проспектов-перспектив, пронзающие равновысокие слои островных линий, и тугие дуги кронверков, огибающие отвесные гранитные набережные.
К одному из них, ставшему Кронверкским проспектом, маяковский Сергея Мокеича и приближался.
Дом обэриутов он узнал сразу, хотя ни разу в нем не бывал – даже виртуально, только смотрел видеомы. Возведенный в начале XX века и похожий своими ломаными контурами и полукруглыми эркерами на броненосцы того времени с их боковыми орудийными башнями (Марк Юльевич в минуты отдохновения уверял, что это не случайное совпадение), внушительный дом-за́мок вплывал с угла ровной Съезжинской улицы прямой в обширный парк, как в акваторию морского порта. Сходство усилилось после того, как часть наружной стены на уровне окон второго этажа разобрали, чтобы облегчить доступ седокам маяковских, – и обнажившееся пространство с межэтажными перекрытиями сделало грузный старинный дом похожим еще и на парусный линкор «Васа», поднятый со дна бухты и мумифицированный на веки вечные в Стокгольме.
Но военно-морская тематика не интересовала Сергея Мокеича. Это было не его предметное поле. Поэтому, хлопнув маяковского по плечу (что переводило его в режим пассивного ожидания), он сразу вознесся в лифте на нужный этаж. И позвонил в нарочито древний дверной звонок.
Надо отдать должное Марку Юльевичу: велеречие и нарочитая неспешность не мешали проворству в деле. У него все было под контролем. Несмотря на неурочный час, нейрогросса ждали. Точнее, ждала – остриженная à la garçonne девушка на вид биологических лет тридцати в круглых очках той же эпохи, что и звонок (Сергей Мокеич даже умилился такой незамутненной наивности – впрочем, чего еще ждать от сотрудницы музея). Представившись Юлией Иосифовной, она немедленно развернулась и увлекла его за собой вглубь довольно мрачного, пахучего коридора, щебеча по дороге, что давно мечтала познакомиться в физике с самим Хармсом-3 и чрезвычайно рада, что обстоятельства наконец сложились.
Дойдя до последней трапециевидной комнаты, она развернулась и замолчала, открыто разглядывая Сергея Мокеича – и давая возможность разглядеть себя. И, похоже, умышленно. Только присмотревшись хорошенько, он понял, что поторопился с выводами: то, что он принял за прямолинейно воспроизведенный имидж 1920–30-х годов, было тонкой стилизацией – под раннее оптоволокно, интерпретирующее советский авангард.
– Моцарт Введенский предупредил, что он, к сожалению, сильно задерживается, – сказала она наконец, четко выговаривая все окончания. – Срочная работа, увы…
«Тоже, небось, к кавалер-президенту прилаживается, – кольнуло Сергея Мокеича. – И не отлынивает. Да уж не специально ли Марк меня сюда выдернул, чтобы из тендера выкинуть? Ладно, после переговорим…»
– …но я рада возможности показать вам наше физическое пространство, где мы проблематизируем и контекстуализируем прошлое, как и саму работу памяти…
Ох. Что ж. Как всякому моцарту, Сергею Мокеичу не всегда удавалось избегать первичников, всерьез принимающих его за жившего некогда человека и допытывающихся, что тот имел в виду в том или ином произведении, выговаривавших ему (ему!), как он мог так поступить и т. д. Такое уподобление было нелепо, но пытаться объяснить это первичнику – еще нелепее. Так что нейрогроссы просто научились размеренно кивать и отделываться общими словами, не противоречащими устоявшимся представлениям об их прототипах. Что поделать: профессиональная вредность, неотделимая от их привилегированного, что ни говори, положения.
Сергея Мокеича как человека, в общем, не сильно интересовала сама личность жившего некогда человека Даниила Ивановича Ювачева – Хармса и ее сложные отношения с личностью жившего некогда человека Александра Ивановича Введенского. Тем более изложенные птичьим языком раннего оптоволокна. Работая, он обряжался в подаренные ему антикварные носки и брал в рот трубку, но это было скорее данью уважения к традициям нейрогроссов, чем проявлением интереса к прототипу. Ему вполне хватало сложных отношений себя-моцарта с Марком-леопольдом. Не говоря уж об отношениях с эгоцентричными и не всегда предсказуемыми заказчиками, вроде того же кавалер-президента. Но сейчас что-то мешало ему самому «перейти в режим пассивного ожидания», как маяковскому, чтобы перетерпеть щебет восторженной музейщицы.
Может, он просто давно не выходил в город? И давно не смотрел на него собственными глазами с высоты маяковского, а не из поднебесья через умные окна, научившиеся скрашивать особенности петербургского климата. Нет, Сергей Мокеич не принадлежал к фанатикам моцартианства, жертвующим всем во имя полного слияния со своей нейропарой. Шаловливая Мартышка и ее здравомысленная мать значили для него очень, очень много, не говоря уж про ту семью, которой он принадлежал по рождению. Так что переход из фиджитального вектора в физический скаляр обычно давался ему легче, чем многим другим нейрогроссам, не выходящим из него в ходе большой работы месяцами.
Или дело в запахах? Сергей Мокеич, разумеется, имел степень доктора digital humanities университета АСТВА и в свое время добросовестно прослушал курс количественных исследований литературных феноменов, в ходе которого много читал и сам уверенно рассуждал о «Петербурге Достоевского» и о «поэтике ленинградских коммуналок», но в настоящей коммуналке оказался впервые. Конечно, «настоящей» в нынешнем смысле, в смысле эпохи оптоволокна. Понятно, что все здесь: запахи старой штукатурки и дымка из угловой печи в огромной гостиной, через которую они прошли, и скрип паркетин, и копоть на древнем чайнике на кухне, куда они тоже по пути как бы мимоходом заглянули, – все это было искусно воспроизведено. Но воспроизведено то, что действительно некогда было! Было само по себе, а не потому, что кому-то выгодно так представить, что оно было, чтобы выковать из этого представления scoop – новостной «гвоздик», на который можно подвесить ощутимый бюджет.
Да, запахи, конечно, но дело все-таки не только в них. А в самой этой непривычной и неуютной для настоящего нейрогросса подлинности. На
