которую и напирала Юлия Иосифовна, не прерывавшая своего восторженного
нарратива. Из которого следовало, что эта самая комната, в которой они сейчас стояли, точно есть та самая комната, в которой человек Введенский прожил двадцать два года из своих тридцати семи.
– Александр Иванович был старшим ребенком в семье, – уверенно говорила она. – Видимо, поэтому у него была отдельная комната. Мы точно знаем, что это именно она: Яков Друскин, один из участников круга ОБЭРИУ, вспоминает о ней как «о комнате неправильной трапеции». В этой архитектуре и геометрии комнаты – конечно, мощный символизм, передающий дух обэриутов: кривое, сужающееся пространство, необычная угловатость. При этом квартира в целом оставалась весьма приличной и даже буржуазной. Мама Александра Ивановича была известным врачом-гинекологом, она до 1931 года вела здесь прием пациенток. Поэтому все девятьсот двадцатые ей удавалось избегать «уплотнений».
– «Собачье сердце», – неожиданно для себя буркнул Сергей Мокеич.
– Простите? Ах да, вы совершенно правы, браво, маэстро! Да, конечно, у реальной Евгении Ивановны Введенской нашлись такие же влиятельные покровители, как у фикционального героя «Собачьего сердца» Филиппа Филипповича Преображенского. Которые тоже смогли выписать ей «окончательную бумажку», избавлявшую от поползновений на ее недвижимость. Но после ее смерти, последовавшей в…
Но Сергию Мокеичу снова словно отключили звук. Его накрыло странное, гулкое чувство. Он привык возгонять густой поток оригинального нарратива, проникая с помощью таламусового венца (управлять которым дано лишь избранным) в самую сердцевину той не поддающейся количественному исчислению сущности, которую в обиходе называют нейросетью. И которую он сам привык представлять через прочитанные еще в тривиуме строки древнего поэта:
Открылась бездна, звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.
А сейчас?! Древние нарративы – огромная база данных, но эти данные не могут сами по себе ничего продуцировать. А тут вдруг неожиданная и весьма увесистая искорка нового смысла спродуцировалась сама, не из нейросети, а из ниоткуда, из его простой человеческой памяти!
Как такое вообще возможно?
– Сергей Мокеич, с вами все в порядке?
Спохватившись, нейрогросс перевел глаза из скошенного угла комнаты на стоящую прямо перед ним молодую женщину, которая, оказывается, показывала на какие-то плохо различимые охряные пятна на стене, огороженные необычно толстой пленкой живого стекла. Да нет, не живого, самого обычного древнего силикатного стекла! Вот почему такое толстое. И так необычно блестит. Но что это вообще такое?
– Простите, задумался. Так что, вы говорите, это за… артефакты?
Юлия если и удивилась, то не подала вида – слишком много легенд окружало моцартов с номерами первой пятерки, слишком узок круг был этих супернейрогроссов. Моцарт Хармс-3 – это тебе не моцарт Маяковский-200, подвизающийся ныне на средней руки корпоративах!
– Я говорила, что в процессе музеефикации при первой же расчистке стен создатели Дома обэриутов обнаружили на стене этой комнаты граффити. Что полностью совпало с воспоминаниями современников о том, что сами обэриуты во время посиделок у Введенского делали такие рисунки. Это было большое открытие. И просто невероятное везение! Вдумайтесь: прошло сто лет. Дом пережил Блокаду. В нем менялись жильцы, которые даже не подозревали, что это за место. Но когда соскобы краски в 2025 году сдали на экспертизу в Эрмитаж, подлинность рисунков полностью подтвердилась! Так что этот образ рыбки нанесен именно на эту стену кем-то из наших героев. Возможно, Олейниковым, написавшим целое послание о рыбке, помните?
Сергей Мокеич непроизвольно улыбнулся и кивнул. Откуда-то из студенчества всплыли веселые строки. И он с удовольствием продекламировал:
– Жареная рыбка,
Дорогой карась,
Где ж ваша улыбка,
Что была вчерась?
Юлия Иосифовна так же неожиданно прыснула и по-девчоночьи захлопала в ладоши:
– Именно! А этот отпечаток ладони – это, вероятно, силуэт ладони Хармса. Известно, что у него были большие руки… Маэстро, куда вы? Сергей Мокеич, подождите! Моцарт Введенский скоро будет!
Но Сергей Мокеич уже мчался обратно к выходу, презрев простейшие приличия. Выскочив, он впрыгнул в маяковского и замолотил по его лысой башке: «Пошел, пошел!»
Когда он наконец осознал, что бледно-охряные пятна на стене – это действительно отпечаток ладони, подлинный отпечаток конкретного живого человека, неведомое ему доселе чувство, которое можно назвать разве что чувством подлинности, сгустилось, пронзило его и охватило всего – нестерпимо до телесного зуда. Добравшись до наконец до дома, он взлетел в киновию и, не включая никаких видеомов, не взглянув даже на таламусовый венец, ринулся к столу. Схватил лежавший доселе исключительно в качестве реквизита древний карандаш и размашисто вывел в таком же древнем блокноте:
Чудотворец был высокого роста…
20.07.2025, Немецкая слобода
От автора. Современный издательский этикет требует указать, что в уста героини вложены, с некоторыми модификациями, подлинные реплики из интервью куратора музея ОБЕРИУ Юлии Сениной журналу «Собака» 01.04.2025, озаглавленного «Здесь был Хармс!»: https://www.sobaka.ru/city/city/197363
Ольга Харитонова
Родилась в 1988 году в Омске. Окончила аграрный и педагогический университеты. Сценарист анимации, прозаик, поэт, педагог-фрилансер. Член Союза литераторов РФ. Автор сборника эссе «Звуки, которые нас окликают», изданного на стипендию Министерства культуры и при поддержке Союза российских писателей. Ученица школы «Хороший текст».
На правах рекламы
Утром Федор ждал дочь у терминала сверхзвуковых. Дина вышла из потока пассажиров в неоновом мерцании аэропорта – высокая, с бледной кожей, в сияющих по щекам крупных блестках. На одной из линз ее нейроочков сменялись фото прошедшей смены школьного IT-лагеря.
– Долетела, – приобнял Дину отец.
– Аккуратно! – Она потянула шею в сторону. – Я сохраняю фотки!
Федор, рядом с дочерью совсем обычный (невысокий, узкие плечи, лицо обветренное, простая кевларовая куртка без умного покроя), сжал грубой ладонью ручку ее легкого чемодана из углеволокна.
Архангельск дымил весенними туманами. Последний снег оседал на улицах, как седая пена. Пах он так же – словно пенкой от речных волн.
До причала добрались на беспилотном голубом автобусе с гордой надписью «Открытый север». Небо ощущалось тяжелым. Громко кричали чайки, напоминая и тонко скулящих щенков, и древние игрушки-пищалки, попавшие под ступню. Много щенков и много пищалок. Дина отвыкла от звука: поморщилась.
Федор сразу повел к боковой лестнице.
– А что, приложение переправы опять лагает? – Дина и сама открыла экран нейрофона.
Синяя полоса загрузки ползла, будто нехотя, а ледяная вода в проливе уже темнела под промоинами. Теперь было не понять, как скоро над Северной Двиной между центром города и островом встанет голограмма переходного моста.
– Возьмем частника, – сказал Федор.
Дина
